Затемненный город раскинулся где-то перед ними; высокие, с искусными украшениями здания, башни и шпили, улицы и каналы, высеченные в камне белые орлы на Зеленых Воротах, львы, поддерживающие на ратуше городской герб, король в золотом плаще, венчающий шпиль, — все это существовало здесь неизменно, веками, как гарант теряемых теперь надежд, захлебнувшихся в море знамен со свастикой.
— Что не придем.
Гродецкий был одним из тех, кто ждал. В этом городе он учился, здесь жил, по каменным следам читал его историю. И весь тот «новый порядок», который насаждали теперь здесь фальсификаторы в коричневых рубашках, не властен был ничего изменить: замазанные черной краской белые орлы не становились из-за этого немецкими, закрытие польских школ не лишало детей родного языка, не сломило польского духа города, ибо люди, жившие в нем, обладали несокрушимой волей выстоять, верили, что настанет день воссоединения с родиной. Поручнику вспомнилось, как однажды на здании политехнического института немецкие студенты вывесили транспарант: «Цурюк цум райх»[11], а на следующий день все, шедшие на лекции, могли прочитать на нем: «Цурюк цум райхтум дурх Полен»[12].
— Вы думаете, пан майор…
— Что мы проиграем эту войну? Нет. Возможно, на какое-то время нас победят, но войны мы не проиграем. Не можем проиграть.
Где-то во мраке взвилась вверх белая ракета, и, словно разбуженные ею, снова затрещали выстрелы.
Х. Штеен:
«Одна из штурмовых групп перебежками приближается к польскому укреплению. Разбивается еще на две группы. Атакующая в лоб отвлекает на себя внимание противника, а тем самым и его огонь. Вторая тем временем подкрадывается с фланга, закладывает под стену взрывчатку, поджигает шнур и в несколько прыжков достигает укрытия. Едва последний солдат скрывается за складкой местности, взлетает столб красного пламени на фоне серой стены бункера. Минуту спустя виден черный обгоревший бункер с торчащими вверх закопченными обломками бетона».
Немцы снова отступили, оставив на подступах около двух десятков неподвижных тел. После непрерывных ночных вылазок тревожащую роль пехоты с рассветом взяла на себя артиллерия, огонь которой нарастал постепенно, пока не превратился в ураганный налет, завершившийся в полдень внезапной атакой. Последняя продолжалась в течение часа. Отбили ее пулеметным огнем, отбросив противника на исходные позиции, и теперь лежали в проломе стены, тяжело дыша и вытирая рукавами пот с разгоряченных, грязных осунувшихся лиц; доставали сигареты, жадно затягивались дымом и бережно, по одному глотку, отпивали воду из котелка.
Вартовня постепенно превращалась в груду развалин. Несколько крупнокалиберных снарядов с линкора и мин минометной батареи снесли крышу и выщербленные истресканные стены. Надземная часть бункера теперь не могла больше служить укрытием от артиллерийского огня, и поэтому, как только начинался обстрел, все спускались в нижние казематы вартовни. Затем, когда канонада стихала и следовало ждать новой атаки пехоты, быстро вытаскивали пулеметы, укрывались в развалинах и занимали оборону.
Капрал Домонь постоянно испытывал ощущение того же удушья, что и в день, когда оказался засыпанным, и поэтому предпочитал поскорее выбираться наверх, в развалины. Так и повелось, что Грудзиньский руководил обороной внизу, а он, Домонь, наверху. Отсюда был хороший обзор и широкий сектор обстрела, хотя укрытие, конечно, хуже, чем внизу. Если бы немцам удалось приблизиться на расстояние броска гранаты, судьба их была бы предрешена. Поэтому они стремились задержать противника на дальних подступах, на приличном расстоянии, и до сих пор это им неизменно удавалось. Однако они знали, что риск велик: стоит только в решающий момент замолчать одному пулемету, ослабнуть силе огня, как противник окажется в непосредственной близости и забросает их позиции гранатами, а тогда конец.
— Дайте еще немного воды, — попросил Ортян. — Жжет в горле, как от перца.
— Выкопай себе колодец, вот и будет тебе вода. Думаешь, только у тебя одного жжет? — ворчал Сковрон. — Из второго котелка начнем пить через час.
