— Еще… — повторил Домбровский опять с прежней иронией в голосе. — Это значит еще так долго, как подскажут тебе твои соображения. Столько-то часов на выполнение приказа, столько-то часов на причинение урона противнику, столько-то на соблюдение чести, а столько-то… — Он внезапно умолк, а потом взорвался: — А были поляки, которые не знали, что такое сдаваться, которые предпочитали пустить себе пулю в лоб, чем капитулировать!
Брови Сухарского слегка приподнялись. В этот миг он понял, что не сможет, пожалуй, больше находить общий язык со своим заместителем, что они действительно говорят теперь на разных языках. Несмотря на это, он проговорил:
— Я не считаю себя побежденным. Мы выполнили свою задачу, и я прекращу сопротивление, когда мы не сможем его больше оказывать.
— Ты хотел это сделать позавчера.
— Так мне подсказывал здравый смысл.
— Здравый смысл! — Домбровский пожал плечами. — А разве наше сопротивление вообще имело что-нибудь общее со здравым смыслом? Винтовки — против бронепоезда. Как это вяжется с твоим здравым смыслом?
— Постой, Францишек. Мы связали крупные силы противника, и это имело значение до тех пор, пока наша армия находилась на Поморье и могла нанести удар по Гданьску. Я не исключал такой возможности, не мог исключать ее.
— Но ты не был в этом убежден.
— Нет. — Майору припомнились все его опасения и последняя беседа с полковником Собоциньским, тревога того и не слишком вразумительные ответы. — И мне кажется, я не скрывал от тебя этого. А тебе хотелось, чтобы это наконец началось, и ты говорил: «Покажем швабам». Вот мы теперь и показываем.
— Мы их бьем.
— Да, но армия отступает.
— Ну и что? Значит, надо им все отдать? Сложить смиренно оружие? Генрик! — Домбровский на шаг приблизился. — О чем ты говоришь?
— О том, что мы должны были быть готовы к войне. Народ верил, что мы готовы. Поляки здесь, в Гданьске, тоже верили. А немцы вот уже в Лодзи… — На мгновение перед его взором пронеслось лицо Бартошака, который готов был плыть в Гдыню с донесением, вспомнились солдаты Складницы, сражающиеся уже шесть дней без минуты отдыха, солдат, который попросил свою винтовку и лежа на носилках, уже мертвый, продолжал прижимать ее к себе. — Отступаем, Францишек, с такой армией, с такими солдатами…
— Так мы, по крайней мере, покажем…
— Разве дело в красивых жестах? Да мы уже показали. А немцы теперь применяют все средства. Казармы и вартовни не выдержат повторного налета бомбардировщиков.
Домбровский вынул пачку сигарет, открыл, но, подумав, снова сунул ее в карман.
— Может быть, ты не знаешь солдат так, как я, — проговорил он. — Они выдержат все, будут драться в развалинах.
— И все погибнут. Я этого не допущу! — Он отвернулся от стоящего рядом Домбровского и добавил, чеканя каждое слово: — И хочу, чтобы ты это понял.
Капитан открыл уже было рот, чтобы ответить, но вдруг изменил намерение, вытянулся, щелкнул каблуками:
— Разрешите идти?
Сухарский побледнел. Он ощутил всю тяжесть ответственности, ложащуюся на его плечи. Домбровский стоял перед ним по стойке «смирно» и смотрел ему в глаза холодным отчужденным взглядом. Майор кивнул. С минуту он еще слышал хруст стекла под ногами капитана, а потом все стихло.
Рольф Бате, радиокомментатор:
«Данциг избавился от огромной тяжести. После ожесточенных боев, начатых обстрелом с учебного корабля «Шлезвиг-Гольштейн», саперы, штурмовые роты морской пехоты и отряды данцигского хаймвера в тесном взаимодействии штурмом овладели частью Вестерплятте. Вслед за этим польский гарнизон под угрозой повторного обстрела со «Шлезвиг-Гольштейна» капитулировал».
Фердинанд Руге, контр-адмирал:
