— Это только один вагон, пан майор. Его, видимо, толкали сзади, потому что идет сам по инерции. Перевернулся!
Взволнованный голос хорунжего, короткие сухие выстрелы противотанковых пушек плютонового Лопатнюка и внезапный грохот взрыва слились в один звук. Майор бросился к двери, хотел бежать на наблюдательный пункт и в коридоре едва не столкнулся с капитаном Домбровским, спешившим с донесением. Тот крикнул:
— Лес горит!
С первого взгляда любой наблюдатель узрел бы следующую картину: между деревьями, где-то на уровне бывшей позиции капрала Шамлевского, в том месте, где сержант Гавлицкий с капралом Яжджем развели рельсы, в небо бил высокий красный фонтан огня. Багровый язык клубился, колыхался над вершинами черных опаленных буков, выпрыгивал вверх, освещая широкое пространство леса. На кровавом фоне пламени торчали неподвижные силуэты стволов, вырисовывались скрученные нагие кроны погибших деревьев…
Пламя не распространялось, не захватывало окружающих его буков; в неподвижном воздухе оно карабкалось к небу, разливаясь по нему закатным заревом.
Оба офицера молча смотрели на это грустное зрелище, и наконец Сухарский произнес:
— Хотели поджечь лес. Хорошо, что Гавлицкий развел рельсы так далеко. Ближе к вартовне много сухих елей, и огонь наверняка захватил бы их. Впрочем, ничего еще нельзя сказать. Может подуть ветер и перекинуть огонь. Это, наверно, цистерна с нефтью. Будет гореть долго. Немцы испробуют все. Всю ночь надо быть наготове.
— Слушаюсь. Отдам соответствующие распоряжения.
Домбровский произнес это сухим официальным тоном, и майор пристально посмотрел на него. Взгляд капитана был устремлен в клубящийся сноп огня.
— Избегаешь, Францишек, разговора со мной.
По лицу капитана пробегали отблески пожара, и казалось, что Домбровский то краснел, то бледнел. Однако ответ его был спокойным:
— О чем же ты хотел говорить? У нас нет больше общего языка.
— Когда-то был.
— Верно, был, но я не потерял присутствия духа, как мой командир… — Поскольку Сухарский молчал, он добавил: — Ты думаешь о капитуляции, когда солдаты хотят сражаться. Ты дал пощечину всему гарнизону, который вот уже шесть дней бьет врага, гарнизону, которому сам главнокомандующий прислал…
Майор поднял руку и прервал Домбровского неожиданно резким тоном:
— Я ждал иного, а не поздравления. Мы не победим немцев приветствиями маршала. Хотелось бы мне знать, внимательно ли ты изучал карту, ты говоришь о пощечине, а я о фактах. Немцы заняли Краков и Лодзь. От Лодзи недалеко и до Варшавы.
— Я не обязан этому верить. К тому же у нас есть союзники.
Сухарский нервно рассмеялся.
— Ты тоже уповаешь на англичан и французов?
— Они объявили Германии войну. Они выполнили свои обязательства перед нами. Мы не одни.
— Одни, друг, и всегда были одни. Когда-то нас разодрали на части на глазах у всей Европы, и никто пальцем не пошевельнул, чтобы помочь нам. И твои французы тоже.
— Теперь все будет иначе. Ударят с запада, если уже не ударили, а тогда и мы перейдем в контрнаступление.
— Армия, которая так отступает, как наша, не сможет наступать. Возможно, нам удастся остановить немцев на линии Вислы и Сана, стабилизировать фронт, но мы здесь уже не можем рассчитывать ни на какую помощь. И я должен делать из этого соответствующие выводы. Свой долг мы выполнили честно. И я не знаю, имею ли право…
— Мы защищаем свою честь, — прервал его Домбровский. — Это дает нам все права. — Жестким взглядом он уставился в лицо майора. Тот пожал плечами.
— Я не поэт, Францишек. Я — командир осажденной военной крепости и несу ответственность за жизнь подчиненных мне солдат. Ради красивых слов я не позволю им гибнуть.
Теперь это были уже не отблески пламени горячего леса — лицо капитана действительно побагровело.
— Воинская честь — это для тебя красивые слова?! Если так, то я…
Сухарский сделал шаг вперед и, казалось, хотел коснуться плеча капитана, но тот подался назад, и майор опустил руку.
— Не распаляй себя, Францишек, и выслушай спокойно, — сдержанно проговорил майор. — Каждый из нас здесь знает, за что сражается. Борьба идет за жизнь народа, а каждый из моих солдат — часть той жизни, которую необходимо спасти. Мы нанесли противнику очень тяжелый урон при небольших потерях со своей стороны, и для меня только этот результат важен. А честь… — Он обвел широким взглядом темную даль полуострова и докончил тихо: — Наша воинская честь навсегда останется здесь, с нашими погибшими товарищами.
Какое-то мгновение Домбровский молчал, глядя прямо перед собой, а затем, повернув лицо к командиру, уже спокойнее спросил:
— А мы, Генрик? Мы оба? Разве мы не обязаны остаться с ними?
— Мы еще деремся. Возможно, нам это и удастся.
