«…пока в этом лесу не прорубят просеку, открывающую хороший сектор обстрела казарм, будут невозможны никакие успешные действия против польских укреплений. Следовало бы поэтому попытаться поджечь лес. С Вислоуйсьце на территорию Вестерплятте проходит железнодорожная ветка. Несмотря на постоянные обстрелы, она осталась неповрежденной. Это просто чудо. На этой ветке сейчас сформирован из нескольких товарных вагонов состав. Прицепленный сзади паровоз должен втащить его как можно глубже в лес. Передний вагон с помощью мешков с песком превращен в своего рода подвижное укрытие от огня. К нему прицеплена цистерна с горючим. Несколько смельчаков — матросов и саперов уселось в первый вагон, и состав медленно двинулся, вкатывая вагон за вагоном на территорию противника. Вот уже передняя часть состава, как голова ползущей гусеницы, достигает леса и частично углубляется в него. Исчезают и следующие вагоны — пятый, восьмой, десятый… Поезд продолжает двигаться среди зарослей».
Х. Штеен:
«Посреди железнодорожного пути лежит обгоревшая громада. Это цистерна. Наполненная горючим, она въехала в занятый поляками лес и там была взорвана с помощью взрывателя замедленного действия. Лес осветился мощным пламенем: деревья пылали, а земля стала черной, как уголь. Только ценой больших усилий осажденные погасили этот пожар».
В первый момент сержант Расиньский не разобрал крика в трубке и надрывался: «Повторите, черт побери, повторите!» — и вдруг умолк. Побледнев, повернулся к Сухарскому.
— Пан майор, хорунжий Грычман докладывает, что идут танки.
Комендант вскочил с лавки, стоявшей у стены, и одним прыжком очутился у телефона. Итак, ночное генеральное наступление началось; произошло то, чего он давно ждал и чего больше всего опасался. Однако ему показалось странным, что противник решился применить в это время суток, в темноте, танки, которые более успешно могли бы действовать днем с двух сторон полуострова, со стороны моря и со стороны канала, поскольку лесистая центральная часть практически была для них непроходима. Видимо, швабам стало невтерпеж, решил он про себя и крикнул в трубку:
— Грычман, кто видел эти танки?
— Слышим их, пан майор, — прохрипело в трубке. — Гудят в лесу. Идут со стороны станции.
Хорунжий был опытным солдатом и, видимо, не поддался галлюцинациям — в лесу определенно что-то творилось. Возможно, у немецкого командования не выдержали нервы, и оно бросило в бой танки, рассчитывая, по всей вероятности, на психическое воздействие этого оружия. Танки сейчас будет легче отбить, чем днем. Если даже это и не удастся противотанковым расчетам, их сможет уничтожить гранатами пехота, подойдя близко под покровом темноты.
— Дайте Лопатнюка.
Расиньский переключил коммутатор, и майор услышал голос капрала Горыля:
— Докладывает командир четвертой вартовни, пан майор, я только что собирался…
— Передайте мой приказ Лопатнюку. Открыть огонь по танкам.
— Слушаюсь, пан майор, но докладываю, что это не танки. Я только что собирался…
В трубке что-то затрещало, и Сухарский крикнул:
— Говорите громче! Что там? Бронепоезд?
Это было единственно реальное предположение. Немецкое командование оказалось достаточно благоразумным, однако, видимо, не знало, что рельсы давно уже были разведены. Но если бронепоезд пойдет медленно или с прикрытием, то может избежать засады, остановиться перед ней. Треск в трубке прекратился, и голос капрала Горыля снова стал отчетливым:
— Вижу какие-то вагоны и слышу паровоз. Не пойму, бронепоезд это или нет. Идет в нашу сторону.
— Пусть Лопатнюк открывает огонь! Немедленно!
Первая вартовня уже гремела выстрелами, а хорунжий Грычман, позвонивший снова, уточнил свое предыдущее донесение:
