В тот раз Дени мало говорил, больше слушал меня и кивал, не сводя с моего лица обжигающе-черных глаз. Лишь когда я упомянула, что не могу попасть в собственную квартиру и кантуюсь у подруги, он коротко бросил, что скоро уладит этот вопрос.
В тот же вечер я, собрав немногие оставшиеся после разрыва с мужем вещи, переехала в квартиру, где обретался Дени и два его друга, таких же юных и горячих чеченца. Подруга, провожая меня, загостившуюся, с заметным облегчением, тем не менее, охала и ахала, изумляясь, как это я не боюсь селиться с ватагой «черножопых бандюганов». Я же, немного знакомая с чеченскими традициями, объяснила ей, что за меня хлопотал старший родственник, пожилой уважаемый человек, и, стало быть, бояться совершенно нечего, никто и пальцем меня не посмеет тронуть.
В общем, именно так все и вышло. Несколько дней я прожила в просторной трехкомнатной квартире, поддерживаемой джигитами в идеальном порядке. Мне выделили отдельную комнату, куда без стука никто не входил, и обращались со мной с подчеркнутым почтением. Я же, почувствовав себя защищенной от козней отставленного супруга, слегка расслабилась и забавлялась, наблюдая за повадками молодых волчат, обещающих вырасти в опасных свирепых волков.
Вообще все это житье-бытье очень напоминало мне юность, проведенную в институтской общаге: ребята жили дружно и весело, правда, в отличие от моих однокурсников, почти не пили, в остальном же были обычными юнцами – немного ленивыми, немного беспечными любителями приврать и покрасоваться. Правда, у каждого имелось по обрезу, не говоря уж о другом каком-то распиханном по углам квартиры оружии, но моей жизни все это как-то не касалось. Все эти их полубандитские сходки, выбивания денег из должников, решение чьих-то «проблем» проходили мимо меня. Все это их робингудство на кавказский манер, своеобразный кодекс чести, по которому запрещалось обижать слабых и невинных, а все шишки доставались только нехорошим людям (о том, кто дал им право делить людей на хороших и плохих они не задумывались) существовало где-то отдельно от меня.
Дела мои, тем временем, понемногу решались и вскоре Дени, все эти дни не сводивший с меня преданного взгляда, принес мне на подпись оформленные для развода бумаги, и сообщил, что подрастерявший спесь муж согласен на честный раздел имущества.
Итак, все было улажено, я вернулась домой, а через два дня уже бродила по залу вылета Шереметьево-2, ожидая начала регистрации на рейс, отбывающий в Нью-Йорк. Вдруг кто-то окликнул меня по имени, я обернулась и встретилась взглядом со смоляными горячими глазами Дени.
– Как здорово, что ты пришел меня проводить. Спасибо! – разулыбалась я.
– Ты улетаешь, – как-то хрипло произнес он. – Вернешься?
И в этот момент в его глазах я разглядела то, что ускользало от меня все эти дни, прикидывалось то долгом перед дядей, то дружеским расположением, то своеобразным кавказским представлением о справедливости. Без всякого сомнения, мальчишка влюбился в меня со всей пылкостью юного джигита. «Бедный мальчик, мне так жаль», – едва не сказала я. Но удержалась, сообразив, что смертельно оскорблю его, мужчину, воина, защитника униженных и оскорбленных, поэтому лишь провела ладонью по его жестким, спутанным волосам, улыбнулась и пообещала:
– Вернусь. Конечно, вернусь.
А уже через час тряслась в зоне турбулентности в самолете, и думать забыв о томящемся неразделенными чувствами юном горце.
Впрочем, через полгода я действительно вернулась. Очень хотелось ощутить тепло родного дома, насладиться красотой любимой, родной речи. В какой-то момент, находясь в Америке, я испугалась. Испугалась того, что начинаю мыслить на англорусском. И когда пожилой турист– соотечественник (это я сразу выяснила по чудовищному акценту) спросил меня, как добраться до центра, я начала, весьма криво и тщательно подбирая слова, отвечать ему по-русски, мысленно же прекрасно переводя свою тяжелую речь на английский. Именно тогда я и поняла – пора домой. И вскоре ступила на родную, усыпанную мелкой белой крупой позднего ноября, землю.
По возвращении я решила наведаться к моим чеченским друзьям, вручить им, отвоевавшим мне свободу соколикам, скромные американские презенты, ну и просто так, повидаться со смешными мальчишками, напоминавшими мне пришедшуюся на лихие девяностые юность. Явилась без звонка, нагруженная подарками. Дверь мне открыл Дени.
До сих пор понять не могу, как получилось, что я сразу же оказалась в его жилистых ловких руках. Я едва успела произнести «Привет!», и в то же мгновение ощутила горячие ладони на своих плечах и твердые мускулы груди, к которой оказалась прижата, его дыхание на своей щеке, его губы на моих губах.
– Лихо, – выдохнула я, пытаясь высвободиться. – Ты всех старых знакомых так встречаешь?
Мальчик же, кажется, напрочь утратил чувство юмора, вцепился в меня мертвой хваткой, словно боялся, что я ускользну, как ночное видение, гладил волосы, плечи и твердил:
– Ты вернулась! Вернулась!