Как-то ночью отправившись гулять – такая нам вдруг пришла фантазия – мы забрели в парк. Усыпанные снегом елки стояли в тишине, как заколдованные. Кружевные от инея ветки деревьев тянулись к нам. Я подпрыгнула – хотела сорвать льдисто-красную рябиновую гроздь, но лишь обрушила лавину снега себе на голову. Ислам со смехом потянулся ко мне, принялся осторожно стряхивать снежинки с моих волос и вдруг, неожиданно поддавшись порыву, с силой прижал меня к себе, ткнулся в лицо холодными губами.
– Я люблю тебя, – расслышала я в стылой тишине.
– Что? – переспросила я, не разжимая век.
Он не ответил. Открыв глаза, я увидела, что лицо его отчего-то исказилось, губы болезненно сжались, в глазах же сквозила какая-то обреченная нежность.
– Что с тобой? – я хотела дотронуться до его лица.
Он же неожиданно отстранился и быстро пошел вперед, бросив на ходу:
– Пошли, я замерз. Ну и холод в этой Вашей Москве.
Просыпаясь по утрам, я лежала молча, боясь пошевелиться, и рассматривала его резкий, горбоносый профиль из-под ресниц. Я смотрела на него, и в груди делалось тесно. Радость наполняла меня, радость бытия, любви, радость отдавать, не ожидая ничего взамен.
Ислам просыпался. В его голубых глазах преломлялся солнечный луч. Он проводил ладонью по моей щеке и говорил:
– Тебе идет утро…
Однако стоило нам оказаться на людях, как весь сладкий дурман рассеивался. Ислам в мгновение ока делался далеким, жестким, закрытым для меня.
– Не бери меня за руку, – одергивал он меня при всех, смерив холодным взглядом бледно-голубых глаз.
Или:
– Сбегай вниз, подгони машину. Да захвати пива по дороге.
Я ершилась, конечно.
– Да кем ты себя возомнил, принц чеченский? Вали к себе на родину, пусть там тебе местные девчонки пиво подают, да глаза поднять не смеют.
Он вторил мне:
– Как ты вела себя сегодня вечером? Опять влезла в мужской разговор? Перебивала, хохотала… И это платье! Я велел тебе не надевать его. Приличная женщина никогда не наденет такое!
Меня выводил из себя его мобильник, постоянно взрывавшийся звонками. Из трубки доносился сердитый женский голос, вещающий что-то на непонятном мне языке. Лицо его становилось непроницаемым, он уединялся с трубкой в ванной. Я же барабанила в дверь.
– Кто это звонил?
– Моя мать.
– Опять мать? Она уже звонила тебе вчера. Ей что, заняться больше нечем?
– Знай свое место, моя мать– это святое. Только попробуй еще что-нибудь о ней сказать.
Мы бешено ссорились, до взаимных проклятий. А потом обязательно страстно мирились. Наверное, было все-таки между нами что-то, помимо животной тяги друг к другу, какая-то трагическая предопределенность судьбы.
Мы не говорили о будущем, не планировали ничего. Было только здесь и сейчас, я и он. До нас доходили, конечно, отголоски глухого ворчливого недовольства всей этой обосновавшейся в Москве чеченской братии. Как же, ведь я, подлая, обещалась Дени, а потом крутанула хвостом и всех их, всю эту дружную компанию малолетних робингудов, кинула. Впрочем, я полагала, что богатый и строгий папаша моего недолгого жениха, только обрадовался, что я исчезла с горизонта и не маячу больше ужасной перспективой иноверной великовозрастной, и – о ужас! – недевственной невестки. Ислам как-то со смехом сообщил, что Дени, в запале, грозился кому-то там его убить…
Всегда трудно бывает определить тот момент, когда отношения достигают своего пика, и все начинает разваливаться, расшатываться, катиться к черту. Когда ссоры происходят все чаще и злее, а примирения являют собой уже не те порывы самоотречения и прощения, а все больше напоминают сухое объявление перемирия.
Как так получилось, что в моей однокомнатной квартире прочно обосновался шустрый быстроглазый мальчишка лет шестнадцати, ни бельмеса не понимавший по-русски? Ислам сказал, что это какой-то там его двоюродный племянник, что его нужно пристроить в институт. Я с трудом представляла, как это можно сделать в данной ситуации.
– Он что, вечно будет тут жить? – вопрошала я.
– Когда поступит, получит общежитие, – обнадеживал меня заботливый дядюшка. – А пока потерпим.
Увы, терпение никогда не входило в список моих добродетелей. Мальчишка раздражал меня страшно. Целыми днями он таращился в телевизор, включая, в основном, музыкальные каналы, а, завидев Ислама, тут же принимался что-то горячо тараторить тому по-чеченски. Ислам отвечал ему коротко и отрывисто, сам же от этих разговоров делался какой-то странный, дерганный, злой. И в его обращенном на меня взгляде я все чаще видела тупую тоскливую безысходность, словно душу его раздирали какие-то неразрешимые противоречия.
Я же, вглядываясь в синие глаза пацаненка, ломала голову, уж не родного ли сына подселил ко мне Ислам под видом дальнего родственника. И, если это так, с кем остался второй его отпрыск? Вероятнее всего с родной матерью, которая, бедолага, сидит вечерами на крылечке, дожидаясь своего запропастившегося верного супруга.