Дени ухаживал за мной со всем пафосным провинциальным шиком, действовал «по понятиям». Все эти приемы еще с юности были мне хорошо знакомы – влетающий во двор на всех парах лоснящийся в лучах солнца мерседес, какие-то немыслимые золотые побрякушки, которые я стеснялась носить – слишком уж дешево они выглядели.
– Я женюсь на тебе! Ты выйдешь за меня, выйдешь? – чуть ли не каждый день допытывался он.
– Твой папа не разрешит, – отшучивалась я. – К тому же я никогда не приму ислам.
Кто знает, может быть, я и совершила бы этот дикий немыслимый поступок, привлеченная его юностью, пылкостью и беззаветной преданностью, которую я отвыкла уже видеть в мужчинах. Вероятно, нам удалось бы как-нибудь поколебать патриархальные устои его строгой семьи, если бы… Если бы Дени сам не познакомил меня с Исламом.
Я навсегда запомнила этот день – мягкий полусвет раннего зимнего вечера, струящийся через окно, негромкая музыка, доносящаяся из комнаты одного из ребят, и какое-то смутное, с самого утра томившее меня ощущение близкой беды. И когда Дени окликнул меня, сидевшую с книжкой на диване, «Оксана, познакомься, это Ислам!» я, как будто бы знала, что будет дальше, еще раньше, чем обернулась, чем встретилась глазами с его непереносимым ледяным голубым взглядом.
Он был красив какой-то давно забытой в нашей городской жизни, настоящей хищной природной красотой. Льдистые пронизывающие глаза, оттененные иссиня черными, прямыми ресницами, четкий горбоносый профиль, ранняя седина, рассыпанная в жестких темных волосах, неожиданно нежный рисунок рта, ловкое поджарое тело, тело дикого зверя, немного скованно двигающегося в тесном пространстве городской квартиры…
Я только один раз взглянула на него – и умерла. Все полетело к чертям – все планы и доводы рассудка, все мои полусмешливые обещания Дени, все, все. Я с первой секунды, с первого его взгляда поняла, что, прикажи он, и я пойду за ним, не спрашивая ни о чем и ни о чем не жалея.
Коротко кивнув мне, он двинулся дальше по коридору. Я же так и осталась сидеть, пригвожденная этим его мгновенным молчаливым заклятьем. Затем поднялась на ноги.
– Ты куда? – ревниво вскинулся Дени.
Он тоже, должно быть, почувствовал… Попытался схватить меня за руку, удержать. Я же с силой расцепила его пальцы:
– Мне надо размяться. Пожалуйста, не ходи за мной!
В кухне висел сладковатый удушливый дым. Профиль Ислама на фоне окна, прижатая к губам маленькая трубка для курения гашиша. Черты его лица как будто стали мягче, глаза глубже запали. Это уже не живой мужчина был, а некий дух, древнее языческое божество.
– Можно мне? – я потянулась к трубке.
Он же, отведя мою руку, вложил тонкий деревянный мундштук мне в рот.
Голова закружилась, дыхание стеснилось в груди. Я не знаю, произнес ли он вслух эти слова «Ты моя женщина, я тебя выбрал» или я просто почувствовала это, домыслила за него. Возможно, это я ему сказала «Ты теперь мой. Я тебя выбрала» Я уже не помню. Возможно, и так. Только в тот вечер мы, никому ничего не объясняя, сбежали оттуда вместе, чтобы вместе и оставаться теперь навсегда.
Я давно не была впечатлительной неопытной девчонкой, напротив, о моем любовном багаже можно было бы написать десяток объемистых томов, но такого, как этой ночью, я не испытывала никогда раньше. Его чуткие пальцы, словно давно знавшие меня, каждый изгиб, каждую впадинку. Тяжесть его сильного горячего тела, так легко становящегося гибким и невесомым. Вся эта его странная горчащая, словно тоскующая нежность. Будто бы именно меня, злоязыкую, несговорчивую, придурковатую и вечно хохочущую, он всегда искал, и вот теперь, обретя, боится, что судьба отпустит нам слишком мало времени.
Мне казалось, я знаю его всю жизнь, и все, что я должна была узнать о нем позже, не имело никакого значения. Ему 37, у него двое детей-подростков где-то там, на Родине, он прошел войну, и в Москве сейчас находится почти нелегально, хотя и давно амнистирован Российским правительством.
Впрочем, все это меня мало волновало.
Описывать подробно нашу дальнейшую совместную жизнь долго, да и бессмысленно. Вереница расплывчатых, перетекающих друг в друга дней, жесткость его щетины под моими пальцами, запах гашиша, чуть горьковатый вкус его губ. Мы как будто бы перенеслись из реальности в мир его бесконечных затейливых баек, рассказывать которые он пускался, выкурив очередную трубку. Перед моими глазами проплывали освещенные закатным солнцем багряные горные хребты, темные быстрые всадники, бесшумно уносящиеся к горизонту, отдаленный глухой грохот разрывов. Я постоянно прибывала в каком-то пряном терпком полусне, словно вместе с Исламом перенеслась внутрь волшебного фонаря, бесконечно зажигающего для нас свои плоские раскрашенные картинки.