– Как ты здесь оказался? – спросила почти безучастно.
– Я следил за вами, все время следил! – запальчиво заявил он. – Я знал, что он все равно тебя бросит…
– Дай телефон! Нужно вызвать скорую! – я шагнула к нему, но он отступил назад, отбросив мою руку. – Дурак, он же истечет кровью! А тебя посадят за убийство!
Я схватила его за лацкан куртки, попыталась выхватить из кармана телефон. Он отталкивал меня. Мы боролись в дышащей ледяным туманом тьме, отчаянно, почти безмолвно, хрипло дыша. Наконец, мне удалось выхватить трубку, я метнулась в сторону и побежала, на ходу набирая номер.
Мутный рассвет нагнал нас, шагающих по обочине шоссе. Полчаса назад Ислам перестал дышать, так и не придя в сознание. Мне казалось, я всю жизнь буду ощущать тяжесть его головы у себя на коленях. Теперь все уже было кончено, не было никакого смысла оставаться и ждать приезда скорой. Дени заставил меня подняться, почти толкал, направляя в сторону все еще спавшего огромного серого города.
Он шел рядом и, не умолкая ни на минуту, бубнил:
– Теперь мы всегда будем вместе. Никто не встанет поперек дороги. Ты – моя женщина, я заслужил на это право.
Постепенно мне удалось усилием воли отключить слух, отрешиться от его монотонных заклинаний, и лишь взвывшая в тумане милицейская сирена вывела меня из этого транса. Дени рванулся в сторону, отрывисто закричал что-то выскочивший из автомобиля человек в форме. Я видела, как двое повалили Дени на сырую влажную землю, заломив его руки за спину. Мне было почти все равно.
Жизнь моя идет своим чередом. Съемки, спектакли, поездки, перелеты, гостиницы. Вереница ярких, насыщенных, суматошных дней. Мне почти удалось вымарать из памяти тот далекий эпизод. Почти…
Лишь раз в году, когда выпадает особенно темная, сырая и ветреная апрельская ночь, мне делается отчего-то тревожно. Где бы я ни находилась – в суетливой и тщеславной Москве, в изысканном и галантном Париже или в бешеном Нью-Йорке, что-то выталкивает меня на улицу, заставляет подставлять лицо моросящему дождю и вслушиваться в стон ветра, словно надеясь расслышать в нем ответ, на не дающий мне покоя вопрос: неужели он совсем не любил меня? Неужели это был лишь холодный расчет, хорошо спланированная афера? А все это наше слияние душ я только выдумала?
Ветер не дает мне ответа, может быть, потому, что я его знаю и сама. Нет, конечно, нет. Я знаю, он тоже любил меня. Именно это и выкручивало его, выматывало душу. Он рассчитывал, что сможет в нужный момент отречься от меня, но, под конец, уже понимал, что не сможет.
Я не думаю о том, какое будущее ждало бы нас, если бы не нож Дени (мне говорили, что отец за какую-то немыслимую взятку сумел значительно скостить ему срок заключения, впрочем, это точно не известно). Наверное, его и правда у нас не было, этого будущего. Он был моим настоящим, а стал – прошлым. Прошлым, о котором мне почти удалось забыть. Которое не беспокоит меня. Разве что только в некоторые тревожные апрельские ночи…
Из больничного коридора пахло хлоркой и перловым супом. Лязгали металлические каталки, отрывисто доносились голоса медсестер. По стене, выкрашенной в тоскливый желтый цвет – и почему в больницах всегда красят стены этой краской? – изредка пробегали светящиеся зигзаги от фар проезжавших под окном машин.
Марина Григорьевна поднялась со стула, припадая на правую ногу, прошла к окну и плотнее задернула шторы. В палате стало почти совсем темно, лишь через застекленный прямоугольник над дверью просачивался голубоватый мертвенный свет.
Она вернулась на место, опустилась на стул и нашарила поверх одеяла тоненькое девичье запястье. Сжала, ощущая под пальцами слабое биение пульса. Подавив стиснувший горло спазм, согнулась, прижалась лицом к холодной почти прозрачной ладони.
На лицо дочери, утонувшее в подушках, синевато-бледное, с провалившимися глазами и висками, серыми губами и заострившимся носом смотреть было слишком страшно. Марина Григорьевна перебирала ее почти еще детские пальчики, с облупившимся ярко-желтым лаком на ногтях и тихонько раскачивалась из стороны в сторону.
Врач сказал ей:
– Все, что возможно было, мы сделали. Промывание желудка, другие процедуры. Теперь все зависит от нее.
– Но ведь у нее молодой, сильный организм, она здоровая девочка, – с надеждой заглянула в лицо врачу Марина Григорьевна.
– Попытка суицида это такое дело… – дернул плечами доктор. – Непредсказуемое. Важно, чтобы пациент сам захотел жить.
_– А мне? Что делать мне? – не отставала Марина Григорьевна.
– Поезжайте домой и попробуйте поспать, – устало посоветовал доктор. – Если она придет в себя, Вам позвонят.
«Если… если…» – гулко отозвалось в висках.
– Я никуда отсюда не уеду, – покачав головой, низко, с угрозой в голосе произнесла Марина Григорьевна.