— Уходим! — приказал Петр Сагайдачный. — Налегаем на весла!
Тартана и все чайки успели добраться до заросшего камышом устья Днепра. Турки захватили несколько мелких суденышек, на которых плыли освобожденные рабы, человек двести. Поскольку казаков среди них не было, даже бывших, выручать их никто не кинулся.
— Видать, не судьба им жить на воле! — перекрестившись, произнес с философским спокойствием кошевой атаман.
Гоняться за нами по Днепру турки не отважились. Они ведь захватили несколько, как наверняка заявят, казацких чаек, им есть, кого предъявить в доказательство своей великой победы и за что получить награду. Уверен, что в отчетах цифры увеличат на порядок. Гарнизон Ислам-Кермена тоже не стал нарываться на неприятности, даже не замыкающие лодки не позарился. Турки со стен города полюбовались нашими судами, прикинули, наверное, какую славную добычу мы хапанули, и разошлись по своим делам.
На дележ добычи времени ушло больше, чем на грабеж Синопа. Сперва всё выгрузили и пересчитали, потом долго вычисляли, сколько приходится на одни пай. От моей помощи отказались, хотя успели уже убедиться, что считаю лучше их. Про мешочек с драгоценностями и монетами я промолчал, закрысив их. О нем никто из казаков не знает. Обидно мне было получить за этот поход меньше, чем кошевой атаман и даже сечевой поп, которого с нами не было. Вот хоть убей, за исключением нескольких человек, не считал я их своими братьями по оружию.
Зима была лютая. Даже в двадцатом веке, довольно холодном, не припомню таких суровых морозов в этих краях. К ним добавлялись сильные северные ветра, которые разгонялись до предела над широкими степными просторами. После Рождества на Кандыбовку случайно вышел отбившийся от отряда и потерявший коня татарин. Он был настолько болен и обессилен, что предпочел сдаться в плен. Все равно умер, прометавшись двое суток в горячке и выблевав со стонами воду, которой его пытались напоить. Казаки мне сказали, что у него «нутро отмерзло». Кто-то когда-то, наверное, любознательный лекарь, вскрыл труп замершего в степи и обнаружил, что у того почернели и слиплись внутренности. Винят в этом металлические доспехи, в первую очередь кирасы. Мол, железо вытянуло тепло из живота. Поэтому казаки зимой доспехи надевали только перед самым боем. Если успевали. Моих познаний в медицине не хватало ни на то, чтобы подтвердить это утверждение, ни на то, чтобы опровергнуть. Склонялся все-таки к опровержению. Может быть, из-за врожденной вредности.
Хотя Кандыбовка находилась в стороне от дорог, зимой мы не расслаблялись, стояли днем по очереди в карауле на вышке, сооруженной на холме. Покрытая толстым льдом река — самая лучшая дорога. Торчать на вышке мне было не по кайфу, поэтому платил соседям, чтобы подменили меня. Они были рады заработку. Все равно зимой делать нечего.
Единственным развлечением была охота. Били разного зверя. Чаще всего кабанов и тарпанов. Дикие лошади меньше домашних. Окрас зимой мышиный, с черной полосой по хребту и черными ногами, иногда полосатыми, как у зебры. Летом светлеют. Шерсть длинная, густая и волнистая, так что морозы им не страшны. Копыта больше, я бы сказал, растоптаннее, и тверже. Зимой очень хорошо копытят, несмотря на отсутствие подков. Приручаются редко. При спаривании с домашними лошадьми дают потомство. Если по степи ехать на телеге, запряженной кобылой, и нарваться на табун тарпанов-жеребцов, можно остаться без кобылы и телеги. Разбивают копытами телегу в щепки, зубами рвут упряжь в клочья, высвобождая кобылу, и уводят ее. Частенько достается и вознице, если вовремя не убежит. До двадцатого века не доживут, даже в зоопарках, потому что у них очень вкусное мясо. Охотились на них загоном. Обнаружив табун, гнали на глубокий снег. Слабые жеребята выбивались из сил и застревали в снегу, где их добивали пиками. Иногда я ездил один. Близко тарпаны не подпускали, но моя винтовка позволяла стрелять прицельно метров с двухсот. Казаки из гладкоствольных ручниц метко били на сотню шагов — примерно семьдесят метров, что в эту эпоху считается хорошим результатом.
В конце зимы Оксана родила сына, которого нарекли Владимиром в честь покойного деда по матери, умершего своей смертью в преклонном возрасте, что было главным при выборе имени. Роды прошли без осложнений. Утром я уехал на охоту, а во второй половине дня вернулся с убитым тарпаном и узнал, что в очередной раз стал отцом. Жена порывалась съездить в Сечь и крестить ребенка, чтобы, если вдруг умрет, попал обязательно в рай.
— Если в такую погоду таскать его туда-сюда, обязательно умрет, — отрезал я. — Подождем монаха и окрестим.
Эти лоботрясы шляются здесь в поисках, кому бы на шею сесть. Монахов дня три привечают на хуторе, пока удовлетворяют потребность населения в религиозных обрядах, а потом мягко выпроваживают. Первые три дня ты — гость, а с четвертого — член семьи, работай вместе со всеми, что лоботрясам быстро надоедает.
