— Братья казаки! За отсутствием атамана дозвольте сделать сообщение. Ввиду того, что Красная армия подступила близко, дан приказ немецким командованием создать казачьи сотни. А из стариков — охранные дружины.
— А как же оружие? — усмехнулся Филипп.
— Карабины и гранаты нам выдадут, — пообещал Калюжный, часто моргая, точно ослеплённый. — Ещё дежурства будем нести! Списки мы завтра огласим.
— Расходись, братия лихая! — поторопил Василь Веретельников, стукнув о землю каблуком сапога. — Пора опохмеляться!
— Отставить! Братья казаки, постойте! Как это — расходись?! — выкрикивал Тихон Маркяныч, с трудом поднявшись с бревна. — Я хочу оповестить!
— Что ты, дед, баламутишь? — поморщился писарь, признав старого Шаганова. — Загорелось, что ли?
— Так точно! — воинстственно ответил Тихон Маркяныч и перевёл сбившееся дыхание. — Я ишо не дюже ходячий, тем более речь держать... Братцы! Мой младший сын Павел прислал с нарочным депеш. Господом Богом просит: не оставаться под Советами, а идтить, отступать на Азов либо на Ростов. Прописал, как расправляются чекисты! На Тереке и Кубани многие казаки снялись...
— Любо! Как заправский агитатор, — съязвил Прокопий, задрожавшей рукой расстёгивая воротник телогрейки. — Складно ты, дед, гутаришь! Нажитое годами бросить на разграбление, а с голой задницей по белу свету скитаться?
— Тобе на аркане не тянут! — урезонил Тихон Маркяныч. — Таким, как ты, закон не писан.
— Нехай снимаются желающие, а наша хата с краю, — подал голос Михаил Наумцев. — Простаки перевелись!
С крыльца валко спустился дед Корней, протянул приятелю ладонь:
— Значится, встал с постели?
— Слава богу, вроде встал. Хвалиться дюже нечем.
— Оно и понятно... Что ж сороковины по Степану зажилил? По-христиански положено отмечать.
— Как же! Бабы пирожки пекли, сдобу. Соседям разносили...
— А чё ж ты, Маркяныч, про богачество скрываешь? — вдруг выкрикнул Прокопий, поощряемый смешками казаков. — Неспроста, стало быть, в агитаторы немецкие пошёл.
— На самом деле разбогател? Али Митрич наплёл? — тонко разыгрывал дед Корней с серьёзной миной на лице. — Митрич расписывал тут, как тобе нарочный не только депеш, но и торбу денег привёз! За Степана. От германцев, как сказать, — подношению.
— Гутарил — сто тысячев! — вставил развеселившийся Василь.
Тихон Маркяныч наконец сообразил, о чём так горласто спрашивают его, и, бледнея, сурово произнёс:
— Бога на вас нет! Нагородить этакое... Ну встрену я Гераську! Ишо энтого поганца бражкой угощал... Я вам от сердца сказал: присылал Павлуша атаманца упредить беду. А вам — и байдуже! Ну глядите. Как бы не жал ковал и!
— Ты, дед Тишка, пыль в глаза не кидай. Не жадничай, — подступил вдруг Прокопий. — Ставь ведро самогона на помин сына! Это же мы Степана старостой поставили... Доверие оказали. Он не сплоховал! Пригодным оказался. Али зря перед немцами выдабривался? Угождал им и прислуживал? Славу ажник до Берлина обрёл! Не забыли, значит, его камарады.
По толпе — сдавленный хохоток. Глумливые перешёптывания. Тихон Маркяныч окинул взглядом казаков — их лица странно потускнели — и, припав на палочку, стал ртом хватать воздух, попытался что-то сказать. Но лишь шатнулся и по-стариковски отчаянно заплакал. Тогда, на похоронах и тризне, он не проронил ни слезинки. А в эту секунду, обожжённый нелепой и оскорбительной сплетней, в самую душу уязвлённый шутовской наругой хуторян, отец атамана не скрыл незаживающей раны. Не вытирая мокрых щёк, всхлипывал на виду у всех, навек осиротевший и беззащитный.
Смущённый неловкой потехой, дед Корней забасил, оправдываясь, задирая виновника случившегося — Прокопия. А тот огрызнулся и с невозмутимым видом зашагал к дому. Михаил Наумцев тоже пытался успокоить Тихона Маркяныча. Но старик и сам пересилил боль в душе. Дёрнул по глазам шершавым рукавом винцерады, вымолвил:
— Эх вы, братцы... Я же шёл к вам с добром... А вы — так... Пущай бы Прошка — ни один человек о нём хорошего не скажет... А вы с ним спряглись... Я одно твёрдо знаю: не зазря Стёпа полёг! Старался сын вам помочь...
Никого не слыша и не видя, невзначай обретя тот непримиримый блеск в глазах, который был присущ ему в былые годы, Тихон Маркяныч захлюпал по лужам домой. Он не обернулся, не разогнул спины, хотя сзади настойчиво окликали. На косогоре, отливающем наледью, он споткнулся и выпустил из костистой ладони посошок. Но поднимать, наклоняться не стал, — характер шагановский всем был известен...
Под вечер к Тихону Маркянычу завернул Шевякин с поручением фельдкоменданта обеспечить скорейший отъезд Шагановых. (Недаром порученец Павла спешил в Пронскую.) Несмотря на хворь хозяина, староста подробно обсудил с ним всё, что касалось сборов. Пообещал фурманку, а к добротной повозке и выносливую пару лошадей. С горечью сообщил, что большинство казаков разбежалось. Так что немногие решатся отступать...
Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.
