Но в предвечерье по топкому большаку в селение казачье вверглась колонна немецких танков, пронизала крайнюю улицу насквозь и устремилась по направлению к Ростову — прочь от фронта. За головной группой следовал авангард танкового полка — разгонисто и неисчислимо. От лязга гусениц омертвел хутор, лишь дрожали стены куреней да стонала земля. До времени стемнело от завесы выхлопных газов. Но и во мгле чудища с пучеглазыми фарами ломились и ломились неведомо куда и по чьей воле...
Догадки хуторян рассеялись уже на следующий день, когда потащились полевые части и конница. Как божилась Торбина Матрёна, у которой останавливались на роздых кавалеристы, лишь один из них был фриц, а другие — доподлинные казаки, даже бранившиеся на свой манер. И якобы толстуха подслушала, как «бывшие наши» костерили и Сталина, и Гитлера и сетовали, что «фронт по швам треснул».
Вскоре обежал хутор Ключевской не менее диковинный слух: будто бы старому Шаганову, пребывавшему на смертном одре, секретный гонец привёз вознаграждение от немецкого генерала за службу убиенного сына Степана и ещё какой-то пакет, чудодейственно исцеливший Тихона Маркяныча. Очевидцем этого выдавал себя дед Дроздик, дескать, гостивший у приятеля поздним вечером, когда явился нарочный. Ему мало кто верил, зная склонность конюха к нелепым выдумкам. Но сосед Шагановых, Матюха Горловцев, подтвердил, что видел, как подъезжал к ним неизвестный всадник, то ли в немецкой, то ли в казачьей форме. Колесом покатились домыслы.
А в действительности было так: прискакавший из Новочеркасска урядник за шиворот вывел деда Дроздика из куреня, не стерпев его пьяного словоблудия, мешавшего разговору с хозяевами. Обиженный конюх, обуреваемый любопытством, подкрался к окну, заглянул и — не поверил глазам! Болящий Тихон, бледный, исхудалый, седой бородой напоминавший библейских старцев, не просто поднялся на ноги, а, пританцовывая, ходил вдоль стола в зыбком освещении керосинки и прижимал к груди тетрадный листок. Полина Васильевна преграждала свёкру путь, пыталась остепенить. Её сноха Лидия сидела за столом, понурив голову. Дюжий казачина в расстёгнутом полушубке, из-под которого поблескивали пуговицы немецкого мундира, взасос угощался из кувшина сливовой брагой, опробованной ранее конюхом. А Тихон Маркяныч, в исподнице и кальсонах, привидением кружил по горнице, и только немощь понудила его передать бумаженцию Лидии, придвинувшейся к лампе. Дроздик метнулся к надворному окну, чтобы расслышать голос чтицы, но поскользнулся на ледяной кочке и животом пробороздил лужину. По дороге домой конюх завернул к Торбихе, выклянчил рюмку самогона. А после, захмелев, ошарашил живущую у него племянницу, балагурку себе под стать, небылицей о несметном богатстве односума.
Спозаранку казаки были оповещены о сборе возле управы. И хотя стариков не приглашали, явились и они. И опять конюх понёс такую околесицу о «Тишкином богачестве», что хуторцы недоверчиво ухмылялись и одёргивали «баландиста». Между тем самого старосту Шевякина вызвали к фельдкоменданту в станицу, и казаки, подождав битый час, наполовину разбрелись. Самые терпеливые и словоохотливые сгрудились во дворе, на солнцегреве.
— Да-a, ребяты, теперича мы Шагановым не чета, — талдычил дед Дроздик, сокрушённо тряся бородёнкой. — Богатеями стали! Тольки золотом человека, как молвится, не окупишь. А ну — сына потерять. Да такого как Степан!
— Не того, кого надо бы, подстерегли, — вздохнул кузнец Стрюковский, клешнятой лапой сдвигая шапку на затылок. — Об нас радел и старался. Заступником был!
— Да и при Стёпке дюже не кохались! — перебил угрюмый и тощий, лисовину в масть, Прокопий Колядов. — Как ни ряди, а немчуре служил. При моём инвалидском здоровье за единое словцо заарестовали, а он хочь бы пальцем шевельнул. Цельный месяц на елеваторе мешки пырял[38].
— А на кой хрен Гитлера матюкнул? — осадил дед Корней, стукнув посошком. — Какой от богохульства прок?
— Дюже за Степушку обидно, — подпустил дрожи в голосе Дроздик и махнул рукой. — Не хотел разглашать, да признаюсь! Как уезжал Степан на съезд, обнялись мы, а он и гутарит: «Коли приключится со мной беда, ты, Герасим Митрич, не робей, а бери всю власть в узду. Атаманствуй! Одна надёжа на тобе...»
— Хорош, Дроздик, трепаться! Будя! — обозлился Прокопий и глянул по сторонам. — Не до смеху... Кто знает, зачем нас староста созвал? Надо думать, неспроста... Хочь верьте, хочь нет. Нонче, перед зорькой, вышел я на баз, на корову глянуть. Срок телиться. А издаля, навроде как с Тихорецкой: тах, тадах… То ли самолёты бомбили, то ли пушки.
— И мы с Матюхой слыхали! — заплетающимся языком проговорил Василь Веретельников.
— Значится, фронт подпирает, — рассудил дед Корней. — Скоро партейные вернутся — зачнут шкуры обратно выворачивать.
— Верно по всем приметам, — поддержал Стрюковский, чадя цигаркой, передаваемой по кругу. — Из полицаев один Батун остался да его дружок. Разбегаются герои!
— Абы нас не касались! — вновь выкрикнул пьяный Василь.
