Сидевшая в задке телеги вместе с Яковом, как поначалу показалось, немолодая баба, приподнялась и, посмотрев на дорогу, сунула полицейскому пистолет. С изумлением угадал Степан Тихонович Фаину, закутанную в цветастый полушалок. Подумав, что девушка также узнала его и предупредит сына, атаман воспрянул духом: «Господь спас! Уж Яшка-то стрелять бородачу не позволит».
— Эй, землячки! Придержите коня! — властно крикнул здоровила-кучер. — Проверка документов!
— А сами кто такие? — обернул Григорий белое как мел лицо и одними губами шепнул своему седоку: — Кидай же!
— Сейчас поймёшь, сволочь фашистская! — уже не таясь, зычноголосо пообещал партизан.
Неожиданно телега с треском накренилась на левую сторону. Переднее колесо надломилось и, ударившись о высокую кочку, слетело с оси. Ряженый полицай рухнул на обочину, роняя из вытянутых рук пистолет. Его сосед грудью достал до грядки и стал натягивать вожжи. Григорий что было мочи огрел дончака! Степан Тихонович глянул вперёд и с радостным облегчением, приметил, что машинный след сворачивал на шоссе, ведущее к Сальску. Острая, рвущая боль вдруг вошла в спину ниже правой лопатки! Застонав, Степан Тихонович безотчётно повернулся на выстрел. Яков, стоявший в полный рост на подводе, целился ему в лицо. Вдруг винтовка дрогнула в руках сына, клюнула стволом вниз. Всматриваясь и не веря своим глазам, он со всего маху спрыгнул на скользкую землю. И побежал следом, спотыкаясь, безрассудно, исступлённо крича...
Сознание вернулось к Степану Тихоновичу вблизи Пронской, когда хозяин подвернул взмыленного коня к ручью, бегущему по дну балки. Раненый открыл глаза. Превозмогая слабость, приподнял голову и, точно впервые, с удивлением увидел жадно пьющего дончака, как с шелковистых губ его срывались и звонко разбивались о воду позолоченные закатным отсветом капли. Сквозь прозрачную текучую гладь близко и ясно проступали водоросли и каменистое дно. Частокольчик камышей с пушистыми метёлками, красноватые дубки, сквозящие редкими листками, слой палых терновых листьев на бережке тонко благоухали в морозной свежести... Как хотелось жить! И не верилось, что можно навеки покинуть этот кровно родной, чудесный земной мир! Смаргивая навернувшиеся слёзы, Степан Тихонович прерывисто сказал:
— Дай... пить...
Григорий суетливо достал кружку и зачерпнул из ручья.
С привкусом родниковой воды на губах и умер Степан Тихонович у станичной околицы, повитой печными дымами.
Сердце мудрых — в доме плача.
В ночь под Крещение — снеговеям наперекор — потянуло кавказским ветром. Мороз сдал. Гривастые косяки тумана разбрелись по степи, споро собрался по-вешнему шалый дождь. Но порывистый южак[37] поддал тяги, забурунил, разрывая облака и оголяя звёздный шлях, и почти в одночасье пожаловала на Дон разгульная сваха — ростепель! Ударила по струнам своей звонкой балалайки — отозвалась по хутору капель; опахнула улицы разлетистой юбкой — пустились деревья в пляс, сбрасывая белые папахи, а с крыш стал сползать обрыхлевший снеговой наслуз; согрела дыханием поля — загомонили ручьи, могуче и нежно поднялся дух истомившейся по материнству казачьей земли.
С рассветом распогодилось. Дымчатым орлиным крылом разметнулась синева, оттеснив вдаль вороха туч, — и празднично воссияло утро, в радужье сосулек и капельного бисера, искрящегося на кончиках ветвей, тихое-претихое, тонко овеянное свежестью примокшего сена во дворах да горчавинкой белоталовой коры. Кочета, уцелевшие при недавнем обходе фельдкоманды, учинили перекличку, довершая иллюзию покоя и безмятежности. И так умиротворяюще славно было под солнышком в этот час, что прихожане, отстояв литургию, не торопились по хатам, теснились на паперти и в церковном дворике, сочувственно слушали друг друга и вздыхали, щурясь на небо и кресты куполов, на майдан, затопленный золотистой лужей. Казалось, весь мир окроплён добротворной водою, обновленно освятился, подвластный Всевышней милости...
