Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи — снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли и будущее за авиацией, танками и тяжёлыми орудиями.
Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:
— Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма со всеми её атрибутами — ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту...
— Окстись, Донсков! — вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. — Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей... Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещатся!
— Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД... — Донсков под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдёрнул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощание выстрелил дверью.
— Не сотник, не офицер казачий, а психопат, — сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. — Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать...
Полковник Беляевское вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:
— Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?
— Этот паралитик Донсков и перед немцами выдаёт себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! — подхватил Сюсюкин. — Но атаман Павлов, тихоня чёртов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И — вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это — аксиома. Бездарный Павлов ведёт казачество к банкротству. Он, как командир полка, ещё так-сяк, но для вождя категорически мелковат.
— Ну почему меня? — возразил как-то неубедительно Духопельников. — Моё предложение — Одноралов. Василий Максимыч и смел, и опытен. И с командованием общий язык найдёт.
— Да-да! Мне и без атаманства дел хватает. Вот если бы Донсков не помешал создать Союз Дона и Кубани — поднял хай, нажаловался немцам, что это заговор большевиков, — вот тогда я согласился бы координировать общие казачьи действия на Дону. А теперь — битте-дритте, поезд ушёл!
— Краснов обещал приехать к Покрову, — посетовал Сюсюкин. — Однако не появился.
— В ближайшее время это вряд ли возможно, — твёрдо ответил Павел.
— Вот я и говорю: неизвестно когда... А его авторитет сразу бы всё поставил на свои места. Лишить Павлова атаманства — важнейшая задача!
— Ваше предложение понятно, — с некоторым раздражением ответил Павел. — Завтра я буду в Новочеркасске.
Пировали до последней капли водки. Спьяну спорили, перекрикивали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Сюсюкин вскакивал, носился по комнате как угорелый. Потом пели. Хором и поодиночке. Одноралов удивил Павла профессиональной постановкой голоса и выучкой. Особенно блеснул полковник исполнением начала арии Ленского. Принимая похвалу, бывший запевала церковного хора вдруг рассмеялся:
— Утром иду на службу, а мне навстречу — рота жандармов. И поёт, чеканя шаг, «Катюшу»! Да так ладно маршируют — прямо на загляденье!
Чем дольше находился Павел в компании земляков-полковников, тем ощутимей становилась тревога, точило душу разочарование. Не слаженным ядром казачества, а смычкой говорунов, потаённых ловкачей предстало руководство ростовского представительства. Да и как можно, находясь в городе, в отрыве от казаков, считать себя их верховодами? Не имея тесных связей со станицами, заигрывая с оккупационными органами... «Какая-то труппа заезжих актёров», — размышлял Павел, утрачивая интерес к «сородичам». Он довольно ясно понял, кто чего стоит. И, сославшись на дорожную усталость, вскоре ушёл, не любитель хмельных скоропалительных братаний. О том, что в этот день ему исполнилось сорок семь, открываться не пожелал.
