Вся школа — и классы, и коридор — уставлена носилками. А раненые всё поступали, их размещали, подстелив что попало, на деревянном полу, на досках, соломенных тюфяках. В комнате, где лежал Яков, места были так уплотнены, что медперсонал ходил на цыпочках. Несмотря на то что из окон дуло, несло вьюжным холодом, зловонный воздух, казалось, въелся в кожу. Досаждали вши. Лезли в уши, глаза, вызывали нестерпимый зуд. Неважной была и кормёжка. И вероятно, неуёмное желание поскорей выбраться из медсанбата, вернуться в армию способствовало тому, что Яков день ото дня креп, уже мог ходить и помогать медсёстрам.
Ночью Яков проснулся от густого, тошнотворного запаха крови. Сосед слева, только вчера занявший место умершего, хрипел, метался на носилках. Яков крикнул, позвал врача. Тот был занят осмотром других раненых. Впрочем, едва ли несколько минут, на которые задержался хирург, могли бы спасти отчаянного станичника, изрешеченного пулями...
Покойника санитары унесли, а на его место поставили другие носилки, с таким же тяжелораненым, каким был только что умерший офицер. Сосед с другой стороны, терский казак Кунаков, приподнял голову, буркнул:
— Спишь, Яшка?
— Нет.
— И ты скажи, будто это место — проклято!
— Суеверие! Хотя случалось и со мной всякое... От Шурочки слышал, что этот лейтенант два танка поджёг. Вот был казачина!
— Покурить бы... А Шурка — ягодка! Ты ходячий, попроси — может, не откажет.
Яков усмехнулся, помолчал.
— У неё есть. По-моему, с молодым хирургом любовь. Видел, как целовались... Знаешь, давай зря не болтать.
— Оно-то так. А живому про живое думается.
Ненадолго устоялась тишина. Лежавший возле двери какой-то бедолага стал требовать воды, обезболивающего укола. Снова пришли дежурный врач и медсестра. И пока сочился от двери слабенький свет аккумуляторного фонаря, Яков наблюдал за сутулым седоволосым хирургом в очках, обследующим пациента. Наконец он распрямился, произнёс тоном, не допускающим возражений: «Оперировать!» — «Операционный стол занят», — напомнила медсестра, поблекшая от непрестанной работы и недосыпания золотокосая красавица. «Знаю. Готовьтесь!» Санитары унесли страдальца. Чуть погодя Кунаков вкрадчивым шепотком спросил:
— Ты женат?
— Да.
— А то место, где жил, отвоевали?
— Выбили немцев из Мечетинской, а там и до моего хутора недалече.
— А мне перед этой катавасией, перед смертоубийством на хуторах, письмо доставили. От матери. Из станицы Ессентукской. Пишет: многие наши снялись с немцами. Можешь поверить? Казаки — с немцами... Слава богу, ни жену Люсю, ни детишков фрицы не тронули. А вот присуха моя, краля писаная, Нинуша, сама себя наказала. С каким-то фашистским гадом загуляла. Ну а свёкор её, дядька Гришка, забрал внука к себе, а Нинкин дом поджёг. И косточек не нашли... Думаю, Бог за великий грех наказал.
Тяжёлую темень палаты качнул раздражённый крик, долетевший от дальней стены:
— Прекращайте разговорчики!
Подождали, пока ворчун уснёт. По окнам стегала метель. Густой дух лекарств, ксероформа, йода, дегтярной мази чуть выветрился. Свежо потянуло снегом.
— А знаешь, за какой грех? — покаянно зашептал казак. — Мы с Нинкой на мужа её в ОГПУ сообщили. Дескать, ворует со склада МТС керосин. Ну, его и увезли... И ладно бы чужим был, а то ведь приходится мне брательником двоюродным. Росли вместе, в Подкумке купались. А я на смерть толкнул! Говорю как на духу.
— Ну, из меня духовник плохой, — со вздохом прервал Яков. — Кто из нас ещё грешней.
— И вот с той поры, веришь, радость не в радость, ласка бабья не в ласку... И любовь померкла. Уходил я на фронт — Нинуша и проводить не пришла. К чему я? Понял вот, когда Бог спас, что нельзя зла творить. А мы? По живому рвём! Нет, что ни говори, а таится в нас зверюга, тварь подлая. Кайся потом, жалкуй, казнись — вина камнем на душе. Жить мешает.
— Точно сказал. Жить мешает, — повторил Яков.
И снова на них зашикали. Впрочем, разговаривать больше не хотелось. Невзначай воспламенились души, растревоженные тяжкими воспоминаниями. Яков вновь с мучительной тоской представил, как вернётся в хутор, будет объясняться с матерью. До скончания века повинен он перед ней и дедом за то, что выстрелил в отца...
Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.
Уже несколько дней не оставляет меня гнетущее чувство произошедшей трагедии — героической гибели 6-й армии. Паулюс капитулировал, сдал армию, хотя ещё за два дня до своего чудовищного позора писал, поздравляя фюрера с десятилетием правления, что над Сталинградом развивается знамя со свастикой.
Все заверения горе-фельдмаршала и пафосные слова оказались не более чем ложью. Он попросту струсил, как базарная торговка, струсил покончить с собой!
