Обойдясь кусочком хлеба да сала, двумя примороженными яблоками, Анна оставила спутников и ушла спать, потеснив хозяйку на постели. Прилегла к мягкой подушке, по-кошачьи прогнулась и в одну минуту забылась сном праведницы...
Старикам поневоле пришлось ложиться рядом. Шевякина пригласили на атаманский совет, с ним отлучился и Звонарёв. Бабы, заняв для них места, выделили возницам окраек пола. В тесном проходе, считай под столом, пришлось приютиться Тихону Маркянычу и его односуму. Первым, правда, прикорнул Тихон Маркяныч, подав привычный сигнал: этакое мерное, шмелевое гудение. Дед Дроздик покунял за столом — что ни говори, а робел — и, лишь убедившись, что Тишка спит, спустился на лохмоты, прилёг набок...
Вскоре Тихона Маркяныча растолкали Шевякин и переполошённый Филипп. Его, оказывается, срочно мобилизовали. Даже коня выделили! Смилостивились в одном: разрешили попрощаться с дорожной женой. А чтобы не сбежал, приставили двух казаков в немецких шинелях. Анна вышла заспанная, хмурая, кутая плечи шерстяным платком. Взволнованно говорящего Филиппушку выслушала спокойно, почти равнодушно, то и дело отводя взгляд.
— Что ж, не поминай лихом, — печально улыбаясь, проговорила она, напоследок обнимая мил-дружка. — Бросаешь, значит, одну...
— Не говори так! — занервничал Филипп, поглядывая на дверь, за которой громко матерились конвойные. — За горло, гады, взяли! Нужна мне их казацкая армия! Немцы в отступ, а нас — на мясорубку!
— Тоже мне вояка! — осуждающе откликнулся Тихон Маркяныч, поднявшийся на ноги. — Быстро ты от казачества открестился!
— Тебя, дед, не спрашивают! Не встревай! — огрызнулся Филипп, с несвойственной для него жалкой растерянностью глядя на свою вероломную милаху. — Останусь жив — поженимся... Ты наших хуторян держись, чтоб можно было найти друг друга...
— Загадывать не будем! — остановила его Анна, зевая. — Ну иди, что ли. От двери дует... Лишние проводы... Верней, долгие проводы — лишние слёзы!
— Да ты и не плачешь! — вдруг завёлся Филипп. — Должно, не пропадёшь! Кобелей хватает!
— Дурачок! Я же тебя жалею, — принуждённо-укоризненно улыбнулась Анна, медленно наклоняюсь и целуя Филиппа в щёку: — Стесняло присутствие людей.
За полночь вызвездило. В аспидно-чёрном небе серебряной кисеей светилась мелкая звёздная россыпь; точно свадебная брошь казачьей невесты, ярко сияли Стожары. Тихон Маркяныч, посланный атаманом сменить дежурившего у подвод Звонарёва, поглядывал на узоры созвездий, знакомые с пастушеских детских лет. А всё, что окружало здесь, на чужой земле, не манило, не влекло сердце. Тяжелел, обжигал лицо предутренний мороз. Пар, шедший изо рта, слоился на бороде инистой коркой. Чьи-то лошади, прикрытые попонами, тесно жались, переступая коченеющими на снегу ногами. Под валенками Тихона Маркяныча тонко повизгивал смёрзшийся наст. А по селу — перекатистый лай, грохот колёс, разъярённая ругань. Ближе к окраине — натужный рёв автомашин, танкеток... Непрошеная тоска сжала грудь. Представил старик своё подворье, крыльцо, прыгающую Жульку у ног, тихий огонёк лампы в окне... То, что прежде не замечалось, теперь, в отдалении, обрело несказанную притягательность. «Нет, должно, и помирать буду с родиной в глазах, — вздохнул старик и тылом рукавицы смахнул иней с усов и бороды. — Даст Христос, возвернёмся! Паниковать ишо рано...» И новое видение сладко коснулось души: над зацветающей высокой яблоней, облепленной бело-розовыми цветками, в солнечной неге мая роятся, умиротворяюще гудят пчелушки и черно-рыжие шмели...
— Беда, Тихонович! Забрали вашего коня, — ошеломил Звонарёв, от волнения немного заикаясь. — Не давал я! Вот те крест! Ругался с казаками! А они чуть плетей мне не всыпали!
Филиппа посадили на своего засёдланного жеребца, а твоего угнали!
— Как же это...
Тихон Маркяныч от горестного удара утратил способность говорить, только постанывал да крякал. В горячке обежал свою фурманку, к которой одиноко жалась Вороная. Не раздумывая, бросился в погоню, чтобы настичь воров. Но силы вскоре покинули старика, ноги утратили резвость. Он сделал ещё несколько шагов и остановился. Слёзы застлали глаза. Стоял, задыхаясь от гнева и обиды. Помнил с малолетства станичный закон: конокрада не миловать — забивать насмерть.
— Боюсь, и наших коней конфискуют! Там такие оглоеды! Чистые орангутаны! — не унимался Василий Петрович, оправдываясь и винясь перед стариком. — И про Степана им говорил, и упрашивал, и магарыч сулил — последнюю бутылку самогона не жалко! Нет... Банда налетела — раз, хвать. Слово поперёк — плетюганов, не то кулаками! Вот тебе и казаки!
— А почему моего? Почему твоего коня не взяли? — спросил наконец задрожавшим голосом Тихон Маркяныч. — Моя подвода не с краю.
— Филька указал! Ей-богу! Почему — не ведаю! Значит, таил какое-то зло.
— Он же сродственником нам приходится. Зло? Ничем мы его не обидели.
— Значит, Анька напела. Вот и угодил крале!
Тихон Маркяныч выругался, попросил Василя свернуть цигарку. И пока тот возился в темноте, поправил шерстяную попону на Вороной, свисающую со спины до колен.
