В стороне, вдоль полей рысила черношинельная жандармерия. Попадались вразнобой обмундированные отряды добровольцев — кто в немецкой каске, кто в папахе, а кто ив... будёновке! Зато у всех на рукавах — коричневые повязки. Штабной шофёр, крепкий, толстошеий парень, знал толк в вождении и часто съезжал с шоссе, завидев вывороченные камни и воронки от бомб. Он безмолвствовал и лишь коротко отвечал, когда сидевший с ним рядом гауптман что-то спрашивал или делал замечание. Офицер комендатуры, будучи званием выше Павла, не счёл нужным вести разговор. Насвистывал мелодию не то из кальмановской оперетки, не то из какого-то американского фильма. Стычка с артиллеристом-фенрихом крепко вздёрнула самодовольного вояку.
В очередной раз, застряв в армейском потоке, едущие в «мерседесе» всполошились, когда в приспущенное стекло со стороны шофёра застучал небритый рыжий здоровяк, похоже, разогретый шнапсом. С трудом ворочая языком, он требовал уступить дорогу его трёхосному «мерседесу», везущему снаряды. Гауптман накричал на младшего офицера. Тот вспылил ответно, кляня штабистов, не знающих, что такое фронтовой ад, окопы и «катюши». Перебранка, несомненно, могла стоить фенриху погонов, но, к счастью для скандалиста, стронулась с места танкетка впереди и поневоле шофёр отъехал. Гауптман, обернувшись к Павлу, разразился бранью в адрес командиров, чьи подчинённые не соблюдают дисциплины, пьют, боятся русских и в итоге разваливают всю армию! Но самое главное, как считал глянцево выбритый, щеголеватый гауптман, — это паникёрское настроение, надломившее дух слабохарактерных офицеров...
Отчётливый гул канонады с задонской стороны осадил попутчика, он угрюмо умолк. «Значит, надеяться нечего! Немцы уходят со среднего Дона, — рассуждал Павел, прижавшись плечом к кожаной боковине и поглядывая в окно, в сизую, в хвостах дыма степную даль. — Да, уже далеко не та немецкая армия. Измотанная, уставшая. Как же быть? Вопрос о донской государственности, понятно, откладывается до лучших времён. Уже созданные казачьи части немцы используют на фронте... Не в качестве союзнических войск, а как свои собственные... Вот и съехали на другую колею: с возрождения казачества на укрепление германских войск! Есть о чём задуматься...» И он ещё долго не мог отрешиться от невесёлых мыслей, что у красных все преимущества широкомасштабного наступления, что они теперь не уступают в вооружении, а в численности даже превосходят. А у немцев попросту нет свежих сил — переброска резервов из Европы по единственной железнодорожной ветке, через Запорожье, заняла бы несколько недель... Потом он с тревогой решал, как лучше помочь отцу и семье покойного брата выехать из хутора, как найти им временное размещение в Таганроге.
Автомобиль трясло на ухабах, остановка следовала за остановкой. Солнце клонилось к полдню. На чёрных деревьях лесополос чёрными глудками лепились грачи. Ветер гнул долу невысокий камыш по безымянной запруженной балке. Серебристо отливала на скате полынь. Этот простой вид степи почему-то взволновал Павла, — с небывалой ясностью он осознал, что надежды на возрождение казачества рушатся. Показалось странным, почему прошлой осенью он, как и другие сподвижники, был уверен в бесповоротном развитии событий, что на донскую землю уже никогда не вернутся Советы. Обманчивая лёгкость, с которой вермахт завоевал южную Россию, породила оптимистические иллюзии. Впрочем, полгода немцы держали фронт. Если бы не фатальная неудача у Сталинграда...
И всё же он не собирался сдаваться, опускать руки! Временное отступление с казачьих земель ещё не означает, что их карта бита и Советы победят. Вермахт обладает огромной мощью. Стало быть, надо бороться, всячески налаживать взаимодействие с командованием армий и руководством рейха. Без их поддержки бессмысленно надеяться на казачью автономию.
