В разведшколе полковник Завершанский грустно усмехался: «У разведчика доля такая: ходить по краю белого света. Неверный шаг — и у чертей на сковороде. Ди-а-лектика!» Разведшкола во многом перевернула её представление о загадочной, овеянной романтикой профессии. Оказалось всё гораздо суровей. Однажды ты перестаёшь принадлежать самому себе, подчиняясь всецело и безоговорочно приказам. Обучение, натаска шли в круглосуточном режиме. Физические нагрузки, травмы при занятиях боевой борьбой, упражнения по закалке воли едва не сломали Фаину в первые месяцы. Но сокурсники подобрались отчаянные, с редким чувством товарищества. И Фаина незаметно втянулась, обрела выносливость. Порой дивилась, как смогла уцелеть в скитаниях по степи, когда с партизанскими группами совершала вылазки, минировала дороги. На действия подпольщиков, в большинстве самонадеянных самоучек, теперь она взирала гораздо строже.
Впрочем, той, ставропольской, Фаины уже не существовало. Осенним утром вместе с однокашниками, одетыми в комбинезоны, поднялась в тренировочный самолёт, враскачку побежавший по взлётной полосе. И спустя полчаса, когда замигала красная лампочка и открылась дверца, млея от ужаса, стала вслед за курсантами продвигаться к ней, мысленно прощаясь с жизнью. И вот звучит резкая команда, и — шаг в бездну... На мгновение она потеряла сознание. Но, подхваченная воздушным потоком, рвущим одежду и бьющим по лицу, понеслась к земле, умерев и родившись заново в этом стремительном паренье! Как учили, досчитала до тридцати и рванула тугое кольцо. Раскрывающийся парашют выстрелил, купол расправился, наполняясь воздухом. Стропы поддёрнули её вверх, чуть развернули. Тело вновь обрело тяжесть! А горизонт уже выравнивался, и ширилось внизу рыжее жнивье, окаймлённое подмосковными никлыми березняками. Земля плыла навстречу, — иная Фаина, преодолевшая инстинкт самосохранения, опускалась на тихое поле...
Горбатый «опель» подрулил на медленном ходу. Дневальный заметил его одновременно с Фаиной, сидевшей на лавке в вестибюле штабного особняка. Неприветливый, в лисьей щетине, неопрятный казак громко крикнул, поворачиваясь к лестнице на второй этаж:
— Господин хорунжий! Батько прийихав! Выходьте!
— Якшо батько? А мабуть, ще хто? — спросил спускающийся и зевающий дюжий кубанец с длинным кинжалом в посеребрённых ножнах, бьющих по коленям.
— Це Павлов! — подтвердил казак.
Хорунжий, маслено глядя на красивую посетительницу, зная, что она ждёт походного атамана, молодецки прошёл мимо к двери. Фаина не отрывалась от широкого окна.
Из автомобиля, с автоматом в руке, первым вылез охранник в немецком бушлате и красноверхой шапке. Он отдёрнул переднюю дверцу, посторонился. Атаман, в светло-коричневом кителе, с алой окантовкой на петлицах и золотистыми полковничьими погонами, оказался сухощав и вислоплеч. Он устало потянулся, по-простецки сдвинул на затылок форменную фуражку и повернулся к штабному пункту, на ступенях которого уже застыл хорунжий, вскинувший руку к кубанке. Спазм стеснил Фаине дыхание. До звона в ушах она вслушивалась в многозвучный вешний день, ожидая выстрелов. Павлов стоял в полный рост, но с противоположной стороны улицы его прикрывала машина. Фаина успела рассмотреть неровное лицо, между толстой губой и торчащим носом — узкие, как у Гитлера, усёнки. Атаман двинулся, приволакивая ногу. Три винтовочных выстрела грянули подряд! Павлов присел. Охранник вскинул «шмайссер». По звуку определив, откуда стреляли, дал очередь. Снова ахнула винтовка, и автоматчик уже уверенней полоснул по окнам первого этажа. Оглушительно брызнули осколки стёкол. И вдруг из подъезда дома, взятого казаком на прицел, выбежал и безрассудно метнулся по гулкой брусчатке парень в полупальто, с мотающимся на плече красным концом шарфа.
— Стой! — закричал автоматчик, пускаясь следом.
Но убегающий только пригнул голову и вильнул к стене. Его скосила длинная очередь, бросила на край тротуара. Подпольщик заколотил ногами, утих. Всё это произошло так быстро, что Фаина не успела испугаться.
С криками и грохотом сапог из кабинетов сыпанули казаки и прибывшие на совещание офицеры. Они окружили Павлова, возбуждённо рассказывающего полковнику Ротову, тоже оказавшемуся здесь, о том, что случилось. Фаина нашла в себе силы спокойно спросить у незнакомого есаула, выходя на улицу:
— Атаман примет меня по личному вопросу?
— Не до вас! Обр-ратитесь в др-ругой день! — пророкотал офицер, привлекая внимание столпившихся у машины штабников.
Мельком и безразлично глянул на просительницу и походный атаман. С обиженно поджатыми губами, она уходила, стуча каблуками ботинок по затенённому синему тротуару.
От штабного пункта, с окраины Львова, Фаина добиралась до Театральной площади больше часа. Нарушая приказ Сизова, потрясённая развязкой, она зашла в кафе, ощутив чудовищный голод.
Наспех заказала борщ, две порции котлет с гарниром, нарезку солёных огурцов и бутылку польского пива. Она ела жадно, почти не разжёвывая, и не замечала, что по щекам крадутся слезинки...
