Для чего Гулимовской понадобилась сумка, Яков понял лишь тогда, когда она достала халат и надела его поверх гимнастёрки. Халат хирургический, под горло. Доктор привычно одёрнула плечи, затянула поясок. И молча, взяв белую шапочку в руку, двинулась к злополучной хате.
Закат золотил землю, стены хат, идущую в халате женщину. Яков бросился следом, но Регина Ильинична, услышав шаги, обернулась:
— Назад! Я сама... Нужно вывести детей.
Старший лейтенант, отогнав молдаванку, встретил Якова окриком:
— Ты знаешь эту капитаншу? Она нормальная?
— Она — врач, — вырвалось у того, смешавшегося от волнения и растерянности. Никто бы, пожалуй, не смог сейчас остановить своевольницу, рискующую по-женски безрассудно и дерзко!
Немцы, вероятно, также растерялись. К ним в полный рост приближалась доктор, женщина удивительной красоты, помахивая своей медицинской шапочкой. Они молчали. И с каждым шагом парламентёрши воздух точно цепенел, плотнело вокруг пространство.
— Nicht schissen! — выкрикнула она требовательно, остановившись напротив узкооконной хаты, перед которой отсверкивали на земле осколки стёкол. — Ich bitte die Kinder lassen[61].
Копилась, звеняще стыла тишина. Послышалось Якову, как гудели пчёлы в цветущих ветках груш.
— Ich bitte sie kapitulieren. Ich garantiere Ihnen das Leben[62].
Голос Регины Ильиничны разбился о порушенную стену. И Яков, и бойцы, замершие с автоматами, и даже их надменный командир со сжатыми губами ощущали, как гнетуще тянется время, и следили всё напряжённей.
Спустя минуты три из хаты выбежал мальчишка, а за ним — подстриженная девушка-подросток. Насмерть испуганные, онемевшие, они выкрались на улицу и рванули наутёк, не обращая внимания на зов матери. Регина Ильинична проводила их взглядом и повторила настойчивей:
— Danke! Ich bitte noch einmal sie kapitulieren![63]
И возвращалась она несуетно, лёгкой поступью, — горделивая, уверенная, с ясным лицом, точно после удачной операции. Яков отмеривал взглядом оставшиеся до крайних деревьев метры, в сердцах ругая доктора за медлительность и некую вызывающую беспечность. Старший лейтенант, не выдержав, пошёл ей навстречу... Короткая очередь рассекла тишь! Пуля звонисто врезалась в ствол груши. Регина Ильинична шла прямо. И Яков подумал, что в неё не попали. Но тут же на высокой груди, всё ярче краснея, — точно раскаляясь! — проступило пятно крови. Раненая качнулась. Приседая, вытянула руку, чтобы не удариться о землю. Прилегла. Умерла мгновенно...
Ожесточённая атака смершевцев вспыхнула и завершилась молниеносно. Никого из них даже не царапнуло. Двух иссечённых очередями эсэсовцев оттащили на берег Прута.
Командир спецотряда, мрачный как туча, приказал престарелому коноводу сопровождать погибшую. Перед тем как полуторка, развернувшись, поколесила обратно, Якову удалось взять из сумки Регины Ильиничны ту самую фотокарточку, которую уже держал в руках. Она пригрелась в кармане его гимнастёрки. И до места расположения части, до румынского городка Баташаны, куда довезли догнавшие обозники, Яков думал о превратностях жизни, непостижимой её жестокости. Как же можно объяснить, что мать Фаины оказалась хирургом, вылечившим его? Он казнил себя за нерешительность, что не удержал, не остановил дорогого человека — свою спасительницу — хотя бы силой! И никак не мог свыкнуться с мыслью, что на планете больше нет, нет этой женщины, готовой жертвовать собой ради других, — своенравной, прекрасной, с глазами иконной богини...
Поспешная эвакуация мгоготысячного казачьего люда, со всех сторон нагрянувшего к Проскурову, началась аккурат в Рождество. На станции Гречаны — столпотворение, шараханье обезумевшей толпы. В давке на перроне Полина Васильевна потеряла свёкра из виду, в теплушке оказалась благодаря везению. Её включили в группу терцев из тридцати человек, на которую выдали маршбефель, обеспечивающий проездом и питанием. Полина Васильевна, как и другие, знала, что их отправляют в Белоруссию. И надеялась, что свёкор разыщет её там.
Путь выдался долгим. Прозябали в холоде и грязи. Унизительно скудными были пайки, отпускаемые на интендантских пунктах. По нескольку дней стояли в Перемышле и вблизи Варшавы. И только в марте беженские теплушки докатились до станции Лесной, к Барановичам. Полмесяца продержали в карантинном лагере. Повеселевших скитальцев опять же поездами доставили в Новоельню, вглубь лесов и болот. И семьи казаков, и приблудших иногородних под охраной развезли по окрестным деревням.
Путь в Белоруссию Тихона Маркяныча оказался гораздо замысловатей. Оставшись в негаданном одиночестве, он не пал духом. В штабном пункте при гречанском вокзале ему подтвердили, что беженцев с Дона, Кубани и Терека гуртуют в Новогрудок на долговременное проживание.
