— Зачем врёшь? Получишь приказ — и улетишь. Ты живёшь ради казачества. Хоть я и казачка по отцу, а не пойму, что тебя влечёт к этому сброду!
— Прекрати!
— Я скиталась с ними по Украине. Добрых и порядочных мало. Одни куркули и хапуги. С кем ты хочешь? С ними — возродить Донскую республику?
Павел вдруг заливисто засмеялся, обнял Марьяну, ничего не ответил. Издали, с площади Конкорд, доносилась духовая музыка. Очевидно, маршировал и развлекал зевак немецкий оркестр.
— А почему ты не женился в молодости? Гулял напропалую? — сменила Марьяна тему разговора. — Признавайся.
Он вдохнул чистоплотный, особенный запах её кожи, волос, платья, поцеловал в шелковистую заломившуюся прядь, остро ощутив это мгновение слитности душ, невыразимой близости.
— Писатель твой прав, — не без иронии сказал Павел. — Не сводил Бог. А с тобой — свёл. Поздновато. Усы и те седеют.
— И пускай! Меньше будут женщины засматриваться. Ненавижу баб, с кем ты... — Марьяна отстранилась, съязвила: — Твой полк бабий!
Она вскочила, не оглядываясь, пошла по аллее туда, где гремели марши. Павел покладисто поплёлся следом. Он не узнавал себя. И был вполне счастлив...
На Елисейских Полях доцветали каштаны. Одно из деревьев нависало над открытым кафе. Фонарь выхватывал из тьмы ветви, среди лапчатых листьев — фарфоровые ёлочки соцветий. Их тончайший аромат неизъяснимо волновал. Павел заказал водки, а Марьяне — красного вина. Гарсон предложил, и они выбрали изысканный салат из креветок, тёртого сыра и ломтиков ананаса, приправленный восточным соусом. Марьяна быстро опьянела, стала дурачиться.
— Забудь, что ты есаул! А? Улыбнись, миленький.
— Стараюсь. Разве не заметно?
— Не-а! Угрюмый, как колдун. Слушай... А ведь у меня нет паспорта. Немцы могут арестовать и бросить в концлагерь.
— Справки из беженского управления пока достаточно. Паспорт я тебе выхлопочу. Но бесцельно болтаться по городу не стоит!
— У-у-У! Какой ты командир! Я тебе не лошадь. Как ты ответил Сургучеву? «И жену себе подобрал...» Меня это обидело.
— Неудачно пошутил. Меня раздражают такие люди, как этот писатель. Чему радуется? Тому, что купил никому не нужную Библию. Какая разница, кто обучался по ней, Пушкин или дьячок?
— А ты Сургучева читал?
— И не собираюсь читать! Я занят ужином, — бросил Павел и разом опрокинул водку в рот.
— А я читала! Он — замечательный писатель, не уступающий Куприну, Шмелёву. Мой дед — газетчик. С детства любила рыться в его библиотеке. Как ты можешь оскорблять русского писателя?
Павел искоса, с недоумением посмотрел на Марьяну, подавил вспыхнувшее недоброе:
— Успокойся! Вот Бунин, тот другой. В прошлом году я оказался у него в гостях. Твёрдый духом. Правда, не любит казачества.
Марьяна взяла в руку бокал с мерцающим тёмно-бордовым вином, покачала его, забавляясь игрой бликов. Тоскующие большие глаза в опуши ресниц тоже влажно мерцали, становясь всё глубже и отрешённей. И вдруг испуганно вскинула голову:
— Как кровь! Боже, мне не по себе! Что-то случится... Моя прабабка была станичной гадалкой. И мне это передалось... Господи, спаси нас! — она быстро перекрестилась и попросила Павла: — И ты тоже!
— Сегодня тебя постоянно заносит! — оборвал он, доставая портсигар и подаренную атаманом Павловым серебряную зажигалку.
— Перекрестись. Беда близко! — твердила Марьяна.
— Чтобы стать посмешищем вот у этих... жрущих парижан? Оставь блажь! Нам пора. — Павел закурил, встал. Прихоти Марьяны начинали сердить.
Она допила бордо. И, неуверенно качнувшись на каблуках, сделала шаг, упрекнула с жалкой улыбкой:
— Я просила. А ты не послушал!
По дороге домой, на опустевших улицах вблизи Гранд опера, на станции метро «Кадетт», Марьяна молча плакала. Павел сначала ухмылялся, затем стал увещевать, что дурное надо гнать прочь. Не вспоминать о нём, чтобы не накликать. Она изредка кивала и прижималась к его плечу.
А на квартире уже ожидал секретный конверт, доставленный из штаба. Доктор Химпель, известив, что генерал Пётр Краснов в связи с ослабевшим здоровьем находится в отпуске, приказывал явиться в Берлин для срочной командировки.
И мелькнула ночь — короткая, точно скроенная из отдельных эпизодов, волнующих то силой сладострастия и нежностью, то предчувствием зловещего, непоправимого. Марьяна звала и звала его к себе, не жалея искусанных, опухших губ, и в молодом неистовстве не могла избыть безоглядного, негаснущего желания — перед разлукой. Павел также был горяч, отзывчив...
В одном купе с ним ехала до Франкфурта вдова майора с умненьким русоволосым сыном-отроком. Недавнее горе, траурная косынка делали тучную фрау отчуждённо-печальной, замкнутой. Но, выяснив, что попутчик — офицер вермахта, она не преминула рассказать о муже, героически погибшем в Африке. В довершение всего показала его фотографию. И формой крупного подбородка, и глазами, и срезом лба он был разительно схож с сынишкой. Павел сказал об этом вдове, и та с печалью сообщила, что даже родинки у них рассеяны одинаково. «Хороша работа!» — подивился Павел.
