У брата, к сожалению, как и у многих берлинцев, искажённое пропагандой представление о ходе боевых действий на Востоке. Они ждут победы на Волге со дня на день. Ещё более наивны их рассуждения, касающиеся Кавказа. Как будто для того, чтобы завоевать его, нужно всего-навсего перебраться через гору… Очень разочарован я своей поездкой. Все старания убедить Шмундта увеличить контингент войск в группах армий «А» и «Б» оказались безрезультатными.
Нервный срыв после сегодняшних аудиенций, разговора с Рихардом. Он стал грубоват и заносчив. От моих расспросов о здоровье матушки, о положении дел в имении постоянно уклонялся. Дозвониться домой, в Линдендорф, невозможно, поскольку англичане разбомбили линию телефонной связи. Полчаса назад, перед тем, как я стал записывать в дневнике, была воздушная тревога. Непривычно звучали здесь, в столице, нарастающие звуки сирен. Затем — пальба зенитных орудий, взрывы. К счастью, налёт был непродолжительным. В прошлую ночь уснул часа на три. Сегодня вряд ли смогу. Крайне неприятное состояние от ощущения собственной правоты и беспомощности! Я — офицер оперативного штаба, поэтому и думаю о предстоящих боях. При отсутствии резервов и дополнительных средств только воля Провидения может принести нам победу на Кавказе и под Сталинградом…
В последнее время с трудом переношу одиночество. От мысли, что мой милый мальчик Мартин может стать жертвой английской бомбардировки, леденеет кровь! Погибнуть я не боюсь, но страшусь того горя, которое причиню близким, особенно любимой матушке. Все мы во власти бога!
Мысленно обращаюсь в прошлое. Безмятежное детство в Линдендорфе. Романтические школьные годы, увлечение живописью и ваянием. Студенчество. Упоительное изучение истории архитектуры. Встреча с Луизой. Два года жительства в благодатной сельской тишине… А потом — вступление в партию, утверждающую национал-социализм, учёба в офицерской школе, фанатическая вера в фюрера и его идеи! Почему так случилось? Потому, что позор версальского мира тяготел над Германией. А коммунисты пытались ввергнуть страну в хаос. Потому, что мы, немецкие дворяне, нуждались в вожде, который бы снова объединил нас и заставил забыть прежние распри… Впрочем, многие надежды не сбылись. Как заметил Мефистофель, «я не всеведущ, я лишь искушён».
Первая, медовучая ночка вымотала Лидию без остатка. Точно стараясь разубедить жену в тревоге за его здоровье, Яков был ненасытен. Только лишь под утро забылись они в сладостной истоме. Лидия очнулась первой. И затаилась, слушая, как размеренно и сильно стучало сердце родненького, любимого. Расслабленное кольцо рук, обнимавших её, волновало упругостью и крепостью мускулов. Вдохнув запах волос и кожи на его груди, тихонько спросила:
— Спишь?
— Так, вполглаза…
— Яш, а я твоей одеждой дышала. Рубашку шерстяную прятала, чтоб мать не постирала. Возьму украдкой и нюхаю…
— А я тайком на твою фотокарточку смотрел. Хлопцы у нас — зубоскалы…
— Слава богу, дождалась. Сколько бы потребовалось, столько бы и ждала… Надежда, она как огонёчек, в душе. С ней можно всё снести.
— Я ненадолго, Лида. Отсиживаться не по мне…
— Как это? — Лидия встревоженно приподняла голову. — Разве ты не насовсем? Не пущу! — Она провела ладонью по темнеющим кровоподтёкам на рёбрах, потрогала твёрдый рубец под правой ключицей мужа. — Весь израненный, контуженный… Моя ж ты болечка! И опять на фронт?!
— Нужно ещё окрепнуть. На хромой ноге далеко не уйдёшь. Ты о партизанах ничего не слышала?
— Слышала. В Бунако-Соколовке старосту убили.
— Да? Молодцы! То же самое и отца ждёт…
— Чему ж ты радуешься? Опомнись!
— Фашистского предателя больше я отцом никогда не назову! Он не только себя, но и мать, и меня, и Федьку навек опозорил! Вражья у него закваска, кулацкая. Я подумал, что в лагере перевоспитали. Нет! При первой возможности к фашистам переметнулся!
— Зря ты так, Яша. Ненависть тебя ослепила. Старостой его всем хутором избрали. Пойми. Не самовольно пошёл. Старики выдвинули!
— Не защищай! Надо же, повели бычка на верёвочке… На передовой красноармейцы в полный рост на пули идут, а он гитлеровской сволочи не мог сказать «нет»?
— Может, растерялся… А если бы чужого назначили? Тот бы из нас верёвки вил. Возьми Шевякина или Звонарёва. Горсточку зерна, и ту не разрешают унести. Следят. Трудодней лишают. А отец наш — он другой. И увидит, не покажет.
— Пустое толкуем.
— Нет, ты несправедливо рассуждаешь. Я как уважала отца, так и уважаю. Сердцем он чистый. Ради людей взвалил на себя такую обузу… Тебя тоже ведь дезертиром считают. Сегодня вечером, когда я корову из стада гнала, Верка Наумцева так и спросила: «Говорят, твой Яшка домой сбежал?»
— Наполовину она права. Только я — не дезертир! И не собирался я сюда! — Яков отстранил жену, слез с кровати и, нашарив на столе кисет и обрывки бумаги, стал скручивать цигарку. Прикурив, нагишом сел на стул.
