Предвестник зари — разгулялся ветер. Временами со двора доносился закипающий листовой переплеск. Непонятные, случайные звуки настораживали. Лидия не смогла побороть слёз. Прежде, одинокими ночами, в дурной истоме, хотелось исцеловать Якова до каждой клеточки. Вот исцеловала. А душа не унималась, не слушалась опустошённого ласками тела, забываясь в настоящем, — впереди ждали новые испытания…
— Яш, родненький, ты как будто не договариваешь, — решилась Лидия, подперев голову ладонью. — Как это не собирался?
— Что-то непонятное со мной приключилось, — скорым шёпотом ответил Яков. — Как ни ломаю голову — не соображу. Там, в горах, я несколько раз терял сознание. Может, с ума сошёл?
— Бог с тобой! Ты в здравом рассудке!
— Не шуми. Сегодня, какое уже число?
— Среда наступила. Девятое.
— Правильно. А вчера… Короче, я не знаю, как в хутор попал. Утром просыпаюсь и — глазам не верю! — вполголоса частил Яков. — Аж мороз по коже продрал. Лежу на ворохе соломы в Горбатой балке, напротив Ключевского. И в теле небывалая лёгкость, знаешь, как бывает, когда с кручи прыгаешь. Вечером был ещё на Кубани, от полицаев убегал. За полтыщи километров! А очнулся — здесь… Только ты никому не болтай! А то, действительно, примут за сумасшедшего.
— Я думала, что-то страшное. А такое бывает, — с нарочитым спокойствием подхватила Лидия. — Находит затмение, и не помнишь: что делал, где шёл. Ты, скорей всего, дни перепутал. Я и сама иной раз…
— Нет, тут иное. Неужели я несколько дней был без памяти? Никогда не боялся, а сейчас как-то не по себе… Слушай, может, громом меня оглушило? Как раз, помню, надо мной туча нависла. А неподалёку, допустим, сделал вынужденную посадку наш самолёт. Лётчик подобрал меня. Я сгоряча назвал ему хутор и ориентиры…
Это предположение даже Лидии показалось наивным. Стал бы военный пилот везти солдата на побывку вглубь вражеского тыла? И, стараясь унять волнение Якова, хотя и сама обеспокоилась, ласково сказала:
— Ты, Яшенька, об этом лучше не думай. Много мы знаем, да мало понимаем. Фаинка, что жила у нас, в домового не верит. А я сколько раз слыхала его шажищи… Главное — ты вернулся. Как наш сыночек обрадовался! — перевела Лидия разговор. — Заметил? Стал на тебя похож. Дед Тихон казачьему уставу его обучает. С коня не снимешь! Весь в тебя!
Яков замял окурок на блюдце и снова прилёг. Лидия обцеловала его лицо, прижалась и судорожно вздохнула:
— И за что нам горе такое? Война эта проклятая? Всё перевернула вверх дном. В других семьях жена с мужем — как кошка с собакой. А нам бы жить да детишек рожать… Ой, а немцы тебя не арестуют?
— Откуда мне знать.
— Кучерова Лешку, когда он вернулся, в полицию вызывали, в Пронскую. И отпустили… А за тебя отец заступится.
— И без него обойдусь!
— Не зарекайся, Яша. Других судить легко…
Яков вышел в посветлевший двор. По ветреному небу — сизая наволочь. С качающихся веток осокоря спархивали золотистые листы. Сухо шелестя, как обрезки фольги, ворохом сбивались у ворот. Пахло по-хуторскому волнующе и бестолково: поздними цветами, печным дымом, навозом, дёгтем, пшеничной соломой. На надворном столе лежал отполовиненный арбуз с воткнутым в алую мякоть ножом. Яков отхватил скибку и с жадностью съел её, сплёвывая на спорыш крупные семечки. Вспомнилось детство. Промелькнуло светлым видением. Всё вокруг было знакомым и прежним, и единственно родным на Земле. За этот кусочек огороженной степи, за живущих на нём близких людей он жизнью рисковал на фронте! От этой мысли снова ворохнулась в душе обида на отца. Но первоначальной злобы почему-то уже не испытывал. Путано, не сразу раздумья привели к выводу, что и отец, выходит, по-своему старался уберечь родной двор и помочь хуторянам. Выжить сообща в годину оккупации, — не ради этого ли решился на отчаянный поступок? Решился, наверняка зная, что обратной дороги нет… Невзначай Якову подумалось, что казаки, в отличие от прочих частей, потому так яростно сражались с немцами, что ощущали соседство своих подворий, притяжение милых сердец. Ясное представление о разграбленном хуторе или станице наполняло сердца ненавистью. Не витиеватые речи политруков, а месть за родных толкала в бой. Но этому комиссары находили собственное объяснение. И получалось, что станичники бились не ради спасения рода своего, а за то, чтобы отстоять социалистический строй. «Нет, всё же дело не в идеях, — твёрдо осознал Яков, — а в том, что связывает каждого с землёй. Мне всё равно, какие идеи у немцев. Они пришли, чтобы захватить нашу землю, заневолить народ. И я буду убивать их до тех пор, пока здесь не останется ни одного гада!»
На забазье заржала отцова лошадь. Яков подошёл к ней. В яслях — как подмели. Оглядел неказистую трудягу: короткие бабки, вислый живот, покривлённая шея. От колодца принёс ведро воды и наблюдал за лошадью, пока она пила, подрагивая опенёнными углами рта. Вспомнился Цыганок! И долго не мог отрешиться от думок о товарищах-эскадронцах…
