Наша цель ясна: уничтожение международного капитализма, плутократии и большевизма. Это самая большая опасность, которая когда-либо тяготела над немецким народом и с которой мы уже боремся свыше года. В этой борьбе мы ставим себе определённые задачи: обеспечение нашего господства на Чёрном море путём окончательной очистки Крымского полуострова. Битвы за Керчь и Севастополь и служили этому. Затем возникла задача прорыва к Дону. Противник также подготовил операцию, имея в виду прорвать наши позиции и нанести поражение Южно-Германскому фронту. Эта операция закончилась уничтожением более чем семи с половиной советских дивизий. Вслед за тем последовало ваше наступление. Мы ставили целью: отнять у врага последние оставшиеся у него хлебные районы, остаток угля, который можно коксовать, подвинуться к источникам нефти и взять их или по крайней мере отрезать.
Наступление должно было продолжаться, чтобы захватить важнейшие пути сообщения, а именно Волгу, территорию между изгибом Дона и Волги и Сталинград. Нам важен этот город не оттого, что он носит имя Сталина, — это нам совершенно безразлично, — а лишь потому, что это главнейший стратегический пункт...
Грохот встречного поезда заглушил гитлеровскую речь. Но Павел всё же расслышал, как звякнула бутылка о край дорожной серебряной рюмки. С внезапным раздражением подумал о расторопности и сугубо немецкой практичности своего попутчика. Минутки не теряет даром!
— Я должен вам сообщить, что мы проводим организацию отвоёванных у большевиков областей. Для нас не столь важно, что пройдены тысячи километров: нам нужно не только обеспечить продовольствием наш народ, но и всю Европу сырьём. А для этого надо в первую очередь привести в порядок пути сообщения завоёванных районов.
Родина должна быть в высшей степени благодарна своему солдату. То же самое относится и к солдатам наших союзников. То, чего партия стремилась достичь в мирное время — образования общности народа, — теперь совершено! — Гитлер всё сильнее напрягал голос. — Все немецкие народности принимают в этом деле непосредственное участие. Образование великого германского государства было бы без такого сотрудничества лишь формальным государственным актом. Теперь же оно является историческим документом, подписанным кровью всех участников, и этот документ никогда не потеряет своего значения!..
Овации. Скандирования: «Гитлер», «Великая Германия». Павел Тихонович посчитал, что фюрер наконец покинул трибуну. Но раздались заключительные фразы.
— Таким образом, немецкий народ доказывает всему миру, что он никогда не капитулирует. Всё необходимое для того, чтобы разбить врага, будет сделано! Победить Германию невозможно! Германия и союзники выйдут из этой войны с блестящими победами!
...Глубокой ночью по вагонному стеклу стали постёгивать дождевые струи. Когда экспресс замирал на станциях, отчётливо доносились порывы ветра, обрывки немецких и польских слов. От мысли, что скоро российская граница, Павел растревожился и долго не мог уснуть. То ли от ощущения осенней природы, то ли от дорожного неуюта сжало сердце одиночество. Ещё там, в Берлине, он твёрдо решил, что завернёт в родную станицу во что бы то ни стало. Даже если не окажется в живых родственников, побывает в отчем курене. Что-нибудь от прошлого должно же остаться!.. Больше двадцати лет живя на чужбине, помышлял казачий есаул о возвращении на родину. Но, вероятно, слишком длительной была тягостная тоска, потому что сейчас, когда мечта становилась реальностью, ни душевного подъёма, ни особой радости он не изведал. Ехал к своим станичникам в форме немецкого офицера. Что-то навек отторгло, отчужило от родного подворья, легло глубокой бороздой...
Уже неподалёку от Киева мимо экспресса проволокся состав с открытыми платформами. За невысокими бортиками дыбились кучи чернозёма. С неприятным чувством растерянности Павел посмотрел сквозь мутноватое стекло, невольно вспомнив слова фюрера о том, что «нужно не только обеспечить продовольствием наш народ, но и всю Европу сырьём». Затем, несмотря на возражение соседа по купе, нахмурившись, закурил сигарету. Всё крепче разбирала злость: «Что же это? Даже землю увозят?! Выходит, расправляетесь, господа, не только с большевиками, но и с полями хлебными... Земля не бывает большевистской или нацистской. Она или родная, или — чужая. Сволочи! Что же тогда, собственно, уцелело на родине? Одни могилы казачьи...»
— Fraulein, darf ich Sie von Arbeit abhalten.
— Ja, bitte. Was gibt es?[11] — Скрипачка, одетая в длинное чёрное платье с разрезом, улыбнувшись, подошла к краю невысокой эстрады. Товарищи красивого офицера, ужинавшие за ближайшим столиком, не скрывали поощряющих взглядов.
— Darf ich Sie um Walzer bitten!
— In Moment, herr Offizier, ich leider kann nichts[12].
Девушка проговорила это извиняющимся тоном.
— Da magen Sie recht haben. Aber ich so will! Bitte...[13]
