На лицах ключевцев уже заметно отражалась тревога. Их взгляды скрестились где-то позади выступающего. Есаул с раздражением спросил у деда Корнея:
— В чём дело, старик?
— Не могем знать, господин офицер! Никак пожар...
Павел Тихонович повернулся к Мелентьеву и брату и за крышами домов увидел изломленный ветром бурый столб дыма. Сход загомонил. Шевякин подбежал к хмуролицему бургомистру и вмиг протрезвевшему Степану Тихоновичу, испуганно сообщил:
— Навроде сельсовет горит! Склад зерновой...
— Склад? — выкатил Мелентьев посоловелые глаза. — И вы его бросили без охраны?
— Вами было приказано...
— Молчать! Потушить немедленно! — вскипел бургомистр, не обращая внимания на замершего с хлебом-солью заграничного посланца.
Торжественная церемония безнадёжно расстроилась. Вдогонку полицейским всадникам поспешили хуторяне. Крепчающий ветрюган грозил бедой куреням. Степан Тихонович прибежал одним из первых и сразу понял: огня не унять! Он уже выплясывал по коньку крыши, по дверям, по забитым ставням. Сквозь прорехи кровли было слышно, как всё громче рокотало пламя в каменной коробке бывшего атаманского особняка В ближайшем колодце не оказалось цепи. Пока нашли и привязали верёвку с ведром, прошло ещё минут десять. Лихорадочно доставали воду и обливали заборы, деревянные строения соседних дворов. К счастью, пожар остановили. Ни у старосты, ни у других не возникло сомнения в том, что поджог совершён кем-то из местных жителей.
За суматохой встречи и огневого лиха возвращение Фаины в хутор осталось почти незамеченным. Ветреная жизнь стала, ломкая...
Курень — от порога до Бога — озвучен голосами и хлопотливым шумом. Застолье! С красного угла, по обычаю, сидит хозяин — Тихон Маркяныч, по правую руку от него — нечаянный, посланный Богом гость, Павел, слева — старший сын и внук Яшка. Вперемешку — приглашённые. На какой край стола ни посмотри — яства одно другого желанней! Особенно хороши круглики — румяные пироги с рисом и варёными яйцами, с картошкой и тушёным луком. Но после рюмки первача, выгнанного Тихоном Маркянычем из медовой браги, лучше закусить малосольным огурцом, или мочёным яблоком, или арбузом. Кто как любит! Но самое изысканное угощение ещё впереди. Во дворе на печуре томится, доходит ароматная долма.
Уже сутки гостил Павел Тихонович у родных. А разговорам и расспросам конца не было! Особенно любопытствовали старики, те, кто помнил Павла молодым. Женат ли он и где живёт? Какое жалованье получает и почему казачьи части с чужбины не возвращаются в родные станицы? Правда ли, что у Гитлера на руках по шесть пальцев, а на голове маленькие рожки? Видел ли он собственными глазами подземную железную дорогу и куда девается дым от паровозов, бегающих по туннелям? Крепок ли атаман Краснов и верно ли, что у немцев есть особые машины, в которых газом душат людей?
— На этот вопрос, дед Корней, я вам отвечу, — ввязался в разговор Яков. — Есть! Одну такую мы под Майкопом захватили. Вместо кузова — железная будка. А в полу — небольшая решётка с отводом выхлопной трубы. Насажают в неё русских людей, дверку наглухо закроют... И пока не затихнут крики, подают в душегубку газ.
— Господи помилуй! — покачал головой дед Дроздик.
— Если уж берёшься отвечать, то будь точен, — назидательным тоном поправил Павел Тихонович. — Немцы используют такие машины, чтобы облегчить страдания тяжелораненых пленных и ликвидировать евреев. Мирное русское население может не опасаться.
— В том-то и дело, что в Ейске целый детский дом умертвили в такой душегубке! — перебил Яков.
— Бред сивой кобылы! Ничего об этом я в Екатеринодаре не слышал.
— А что вы знаете? — с язвительной усмешкой спросил Яков.
— Хотя бы то, что в тебе поганый красноармейский душок! — непримиримо воскликнул гость.
— Не красноармейский, а русский. И вовсе не душок, а дух, — рассудил вполне спокойно Яков. — Впрочем, говорим мы на разных языках. Не поймём друг друга...
— А жаль! Вот истинные казаки меня понимают с полуслова. Значит, ничего не осталось в тебе, голубчик, казачьего.
— Ну, об этом не вам судить, — отмахнулся Яков, — а донцам и кубанцам, кто ходил со мной под пули.
— А почему ж с фронта сбежал? Захотелось мамкиной каши? — прикрикнул бывший белогвардеец.
Яков сжал зубы и отвернулся. Дальний родственник Шагановых Филька Ковшаров привстал, обидчиво кривя толстые губы.
— Вы нас зазря не корите! Мы с Яшкой не трусова десятка! Я на войну шёл не погибать, а воевать. А когда сталинский приказ довели, то понял — амба! Командиры и политруки на тот свет прямичком посылают! Танк на тебя летит, в руках одна винтовочка — ни шагу назад! Бомбардировщики кроют — ни шагу! Какая ж это война? Голое смертоубийство! А ради какого беса я должон загинать? За Сталина! За Калинина? Да пропадите вы пропадом!
