— Знаешь, Стёпа, мне тебя не очень жалко, — с укором сказал Павел Тихонович, повышая голос. — Если бы ты и другие казаки не отсиживались по куреням в девятнадцатом и двадцатом, то не пришлось бы ни вшей кормить в лагерях, ни голодовать. Что посеяли, то и пожали!
— Ну, знал бы, где упадёшь...
— Вот-вот, наши дурацкие поговорочки! Всему есть оправдание. Мол, виновен не я, а дурость моя.
— Потраченных лет не воротишь. Не кричи, — вздохнул Степан Тихонович и огладил ствол винтовки, прислонённой к столу. — Сыновьи могилки у меня каждый день перед глазами... Налить?
— Плесни.
Выпив, надолго замолчали. Небо заволокли тучи. Ветер совсем слёг, а темень сгустилась сильней прежнего. Где-то за майданом заходилась злобным лаем собачонка, а на улице, вблизи шагановского двора, по-прежнему нерушимая, держалась тишь.
— Не будет проку, Павлик, из вашей затеи. Не всколыхнёте людей! — твёрдо заключил Степан Тихонович. — В гражданскую казак хватался за землю, за свой пай. А нынче — всё вокруг колхозное. Мы клятву принимали на верность царю и казачеству. А у молодёжи клятва иная.
— Приучили большевики табором жить и работать. Новый порядок землепользования, когда у казака появится надел земли, коренным образом изменит положение. Психология частника у казака в крови. За собственную землю он глотку готов перегрызть!
— Эх, не так это просто... Грабят нас немцы не хуже советской власти!
— Ну, по сегодняшнему столу не скажешь.
— А какие мои права? — ожесточился старший брат. — Бегу в немецкой упряжке. А Мелентьев с фельдкомендантом за вожжи дёргают! До боли обидно, что сожгли зерно. Сколько трудов!.. А с другой стороны, его всё равно бы забрали. На нужды германской армии. Вот и рассуди. Приказано везти всю пшеничку на элеватор в Пронскую. А вдруг на фронте не заладится? Вернут нам её? Отправят в Германию! Вот тебе и голод!
— Что ж ты предлагаешь, атаман? — с деланой снисходительностью поинтересовался гость.
— А чёрт-те! Будем работать.
— Ты задумывался, как поступят с тобой коммунисты, если вернутся?
— К стенке поставят.
— Мигом! Да и сейчас скучает по тебе винтовка партизанская. По ком из нас стреляли? Я думаю, по обоим. А ты всё философствуешь, Божий угодник!
— Был счастливый Соломон, был и несчастный Иов. Значит, участь моя такая.
— Людей можно сдержать только жёсткими мерами. Ты не хуже меня знаешь, что народ наш дикий и необузданный. Иной раз чёрное легковерно принимает за белое. Ничего! Возьмём власть в руки — стерпится...
— Тебе, Паня, терять, понятно, нечего. Сегодня немцы обещают одно, а завтра могут всё перевернуть шиворот-навыворот. Каждый народ о своём достатке думает. И вряд ли Тихий Дон с немецкой властью поженятся. Не ровни...
— Откуда эти трусливые сомнения? Сегодняшние выстрелы на тебя так подействовали? Жидковат ты, братка[30], на расправу! А я ещё злей стал! С большевиками буду биться до смерти! Потому как знаю: есть шанс возродить казачество. Последний! Мы рвёмся из-за границы не за чинами и богатством. Это западные правители, коллаборационисты сотрудничают с немцами ради политической карьеры и прочих выгод. А у нас цель одна: очистить родину от большевиков!
Степан Тихонович пропустил мимо ушей последние слова брата и, вздохнув, неожиданно пробормотал:
— А может, так-то шо и легче? Сразу умереть...
— Рано засобирался! Тебе монахом быть, а не атаманом! — вскипел гость. — Я переговорю с Мисютиным. Пусть всех в хуторе прощупает. Не верю, что у тебя нет ни на кого подозрений! Жалеешь своих, простофиля... Да, эта Фаина... Вы её хорошо знаете?
— А при чём здесь она?
— До её приезда было ведь тихо.
— Не городи чепухи! Она у нас больше месяца жила и тоже было спокойно. Из неё партизанка, как из спички кочерга... Ну, давай ложиться?
— Пожалуй.
— Может, перенесём тулупы в летницу? Мы с Яшкой на полу, а ты — на кровати.
— Лягу в сеннике. Вольней, — улыбнулся Павел Тихонович и встал, поправил наброшенный на плечи отцовский бишкет. Уже в одиночку постоял у ворот, неспешно побрёл на баз, к реке. Воспоминания детства и юности всплывали невзначай и обрывались в разгорячённом мозгу, не отзываясь глубоко в душе. Как будто всё давнее происходило с кем-то другим, его двойником.
«Эх, родина, родина... Манила ты к себе, звала; по-дурному тосковал на чужбине, а выходит, отвыкли друг от друга. Всё прежнее: и поля, и Несветай, и бугры полынные, да народ стал иным. Новое поколение с исковерканными душами! Рубанули большевики под самый корень — дух казачий оскопили... Большинство казаков распылено в Красной армии. По всей волости в лучшем случае удастся собрать полсотни. Горстку! Духопельников жаловался, что и верхнедонцы пассивны. Остаётся надежда на кубанцев и терцев. Если вернутся Краснов и Шкуро, то вполне можно рассчитывать на успех. Оба — личности известные. Почему же немцы медлят, не пускают их? Неужели не доверяют? Запутали и себя, и нас... Ну что ж, завтра сходим на кладбище. И нужно ехать в Пятигорск. Побывать на фронте и всё увидеть собственными глазами».
