Степь за рекой таилась немо и враждебно. Под низким небом улавливались горьковатые запахи пожухлых трав, камышей. Во дворе коротко пролаяла Жулька. Павел Тихонович настороженно повернулся и, заметив на соседнем базу смутный силуэт, выхватил из кармана шаровар, пожалованных братом, парабеллум. Присел на корточки.
— Кыш, проклятущая! Я тебе дам! То-то повадилась...
По голосу он узнал Таисию. И, подойдя, с удивлением спросил:
— На кого это ты, соседка?
— Фу, напугали!.. Да на лису. Вчера утку утащила. Только перья на берегу осталися... А их всего-то у нас четверо. Показалось, взбулгачились утки... А вы гуляете?
— Поневоле.
— Когда начали по нас стрелять, думала — конец!
— А танцуешь ты здорово! От ухажёров, наверно, отбоя нет?
— Я в июле похоронку на мужа получила. Не до этого, — уклончиво ответила Таисия, направляясь к своему куреню.
— Что-то и мне тоскливо, — стараясь её остановить, признался Павел Тихонович. — Послушай, там, на столе, по-моему, самогон есть. Давай понемногу на сон грядущий?
— Боже упаси! Что обо мне скажут? Да и какая из меня пьяница? Нет... Пойду в свою кухню, — и, вздохнув, прибавила: — Уже октябрь, а комары заедают, паразиты! Сразу не легла с нашими в доме, а теперь будить не хочется... Ну, покойной вам ночи!
— Тебе того же! — улыбаясь, мягко пожелал Павел Тихонович.
— А лучше приходите в гости, — глухим, грудным голосом пригласила бойкая хуторянка. — У меня винцо из ладжи[31]. Кисленькое, но приятное...
Полчаса спустя, обуреваемый бешеным, тугим желанием, он перемахнул на краю огорода через соседский забор и зашагал к Таисии, зная наперёд, что отказу не будет, что она томится в ожидании...
Дважды заходил Тихон Маркяныч в сенник будить сына и — всё же не решился. Спал тот мертвецким сном, выпростав из-под тулупа крепкие руки. «На воздушке разморило. Нехай отдохнёт, горемыка, — вздыхал старик. — Когда ещё придётся?»
Только в полдень вышел Павел во двор, улыбчивый и подобревше весёлый. Дурачась, посадил Федюньку на шею и заскакал по двору под заливистый смех мальчугана. Потом попросил у невестки полотенце и направился умываться к реке. Тихон Маркяныч, по-стариковски обиженный тем, что гость недостаточно уделяет ему внимания, засеменил следом. На берегу, смущённо отворачиваясь (что на него было непохоже), Павел растелешился и побежал к высокой бревенчатой кладке.
— Аль ты сбесился? Завтра Покров, а он купаться удумал! — запоздало спохватился отец. — Вода ж — чистый лёд! Захвораешь, забурунный!
Ослушник спрыгнул в зеленовато-стылую светлынь. Полукругом избороздил плёс и вылез, отжимая ладонями волосы. Как-то бочком подойдя к отцу, взял из его рук полотенце и снова отвернулся. Тихон Маркяныч сожалеюще сказал:
— Я энту рану, что на спине, помню... Турок тобе штыком достал. А энти рубцы? На плече и на боку?
— В Гражданскую получил. Было дело, — бодро ответил сын, до красноты растираясь полотенцем.
— И скольки ж всего ран?
— Не считал, батяня.
— А тут вот, под ключицей, да и выше... Пятна какиесь... Навроде бабских поцелуев...
— Ох вы и глазастый! — ухмыльнулся сын и быстро нашёлся: — Ожоги. От термитного снаряда.
— Хорошо, хоть глаза не спалило... Ну, одевайся живей! А то как пупок куриный посинел! — И, вдруг вспомнив, Тихон Маркяныч похвастал: — Нонешним летом я там, на проливе, сомяру впоймал. Одни усы — пять вершков! Кабы косой не промзил, ни в жисть не вытягнули б с Фаинкой.
— А где она? Что-то не видно.
— Степан линейку направил в Пронскую, в полицию. Взяли её попутно. Зараз она учителькой в волости устроилась.
— Она документы свои предъявляла? — с расстановкой спросил Павел Тихонович.
— Степан глядел. А что?
— Совсем не лежит у меня к ней душа. Какая-то скрытная.
— Ясное дело! Она ж дочка... — Тихон Маркяныч замер и закашлялся. — Дочка казака! Тожеть с кандибобером!.. Ну, слава богу, хоть рубашку на все пуговки застебнул. Был ты неслухом, им и остался...
После обеда Тихон Маркяныч, вооружившись посошком (с ним легче взбираться на кладбищенский бугор), отправился с Павлом в горестную дорогу. Шли молча, переживая каждый по-своему. На полбугре старик, умаявшись, остановился отдохнуть, а Павел выкурил две сигареты подряд. Ссутулившись, брёл он вслед за отцом между кладбищенских крестов, стараясь угадать материнскую могилку.
— Вот... — только и проговорил Тихон Маркяныч, оборвав шаги у холмика, поросшего цветущими дубками, под синим деревянным крестом.
Павел глотнул воздуха. Опустился на колени и уронил голову. Тронутый сединой чуб свесился и закрыл лицо. Несколько минут он не шевелился, а потом провёл ладонью по заклёклой земле. И только один раз послышался отцу недолгий, глубокий стон.
— Покойница по тобе, Паня, шибко кручинилась. Дюже любила. Прямо сказать, не чаяла души. В двадцать втором, осенью, голод силёнки подточил. Не уберегли...
