Тихон Маркяныч, сообразив, что обоюдная враждебность дошла до крайнего предела, выпятил грудь и двинулся на внука:
— Цыц! Ты на кого накочетился? На родного дядю?!
Услышав шум, с база поспешил Степан Тихонович, а из куреня выбежала Лидия. Яков, подталкиваемый дедом, отступил к летнице, неотрывно, с ненавистью глядя на обидчика. Показалось, что порыв гнева у обоих приутих. Степан Тихонович, успокаивая, обнял брата за плечи. Но тот снова заупрямился и, обернувшись, бросил:
— Благодари Бога, чей ты сын... А то бы я тебя, паршивца, в бараний рог скрутил!
Яков в мгновение ока отбросил деда, и если бы Лидия не повисла у него на шее, то ничто уже не помешало бы потасовке. Тихон Маркяныч расторопно обхватил внука поперёк пояса. Но и вдвоём они не долго бы продержались! Только с появлением матери к Якову вернулось самообладание:
— Пустите... Пока не трону... А после я ему стешу усы фуганком... Всё равно сойдёмся...
Хорошо, что слов его дядя не слышал, благоразумно уведённый Степаном Тихоновичем в курень.
Вскоре Яков засобирался. Прихватил кисет, обрывки бумаги. Лидии, ни на минуту не оставлявшей его одного во дворе, холодно сказал:
— Пойду в Аксайский. Дядька Михаил Наумцев приглашал. Может, у него и заночую.
За обедом ни разговоры, ни самогон ни у кого из Шагановых настроения не подняли. Гость был мрачен и молчалив. Лидия вообще сидела за столом лишь несколько минут. Тоже куда-то подалась. Тихон Маркяныч в сердцах проговорил:
— Надо же, в Покров, стервец, доски строгал! Вот и понесли из-за его греха смуту.
— А Покров какой праздник? — поинтересовался Федюнька, один за другим уплетая бабушкины блины, смазанные мёдом.
— Наш, казачий! Огромадный Божественный, — поднял палец вверх Тихон Маркяныч.
— Празднуют Покров с десятого века, с незапамятных времён, — стал объяснять дедушка Степан. — Было в городе Константинополе блаженному Андрею видение. Будто шла Богородица по воздуху, сопровождаемая ангелами, апостолами и пророками, и, снявши с себя белый омофор, покрыла им молящийся люд. Это и спасло византийцев. Так народ назывался.
— А мы — казаки! — лукаво подтвердил мальчуган, заранее ожидая похвалы деда Тихона.
Но тот лишь покачал головой:
— А нас чи спасёт — никтошеньки не ведает.
На этот раз даже Павел Тихонович не проронил ни слова.
Автомобиль фельдкоменданта с переводчиком и двумя немецкими солдатами подкатил к шагановскому подворью внезапно. Посыльный вежливо поздоровался с сидевшими во дворе и что-то сообщил по-немецки. Павел Тихонович нахмурился и встал, избегая смотреть на отца.
— Срочно вызывают. Нужно ехать.
— Как пожаловал, так и покидаешь... Ветерочком покружил и — прощевай... — потерянно проговорил старик. — Я же и присмотреться ишо не успел, Павлуша...
Сборы были спешными и грустными. Напоследок присели. Судя по тому, что на виске путника обозначилась пульсирующая веточка вены и повлажнели глаза, оставлял он родных с тяжёлым чувством. Павел Тихонович долго держал отца в объятиях у калитки. Тот хлюпал носом, как ребёнок, но и в эти горестные минуты не утратил присутствия духа, бормотал:
— Я, сынок, одним глазом за мамку точу слёзы, а другим — за собе... Больно дюже... Блеснул, как лучик, и пропал... Храни тя Христос и Царица Небесная!
...Уже и пыль осела на улице, и машина давным-давно пропала из виду, а безутешный Тихон Маркяныч всё стоял, привалившись спиной к стволу оголившегося за последние дни осокоря. Шаркающими шагами войдя во двор, он суеверно предупредил родных:
— Калитку до ночи не притворяйте. Нехай открытая...
Несмотря на то что Яков пожаловал раньше уговора, дядька Михаил встретил его приветливо. Усадил на открытой веранде за стол, принёс кувшин виноградного вина и нехитрую закусь. Пока гость в запале рассказывал о стычке с дядей, учтиво помалкивал и шурил свои смышлёные, медового оттенка, выжидающие глаза. Да не так-то прост был и Яков. Исподволь переьел разговор на другое, ругнул кума Ивана, что не вовремя отлучился в Новочеркасск. Дескать, будь он дома, у полицейских не закрались бы подозрения. Михаил Кузьмич поддакнул и разлил вино по стаканам. Выпили. Покалякали о том о сём. Но как ни ловчили, чувствовали скованность друг друга. Яков пошёл напролом, спросил, пытливо глядя в глаза хозяина:
— Ну, где же, на самом деле, Иван?
Дядька Михаил и не моргнул, без запинки ответил:
— А там, где знаешь. Я его недели две не видал... Вчера Шевякин с мордоплюем-полицаем тоже допытывались.
— Ох, неправда! Знаешь! И я знаю, — понизил Яков голос. — Где-то поблизости. Не с его здоровьем за двести вёрст ехать. Да и не собирался он никуда! Я с ним вечером разговаривал. За день до поджога.
— Моя хата с краю, ничего не знаю, — твёрдо повторил Михаил Кузьмич.
— Ладно. Не хотел, но скажу. Вчера я пошёл к Наумцевым. Надо, думаю, хоть малость успокоить Веру. Сидят в темноте. Спрашиваю, почему лампу не зажигают? Дескать, керосин кончился. А при мне Иван перед этим лампу заправлял из полной канистры. Хвастал, что нацедил из трактора, когда ждали немцев.
