Казанова прекрасно понимал, что тратит слишком много, чтобы его финансовые запасы, какими бы значительными они сейчас ни были, позволили ему долго продержаться и вести столь пышное существование. Нужно вкладывать деньги, обеспечить себе тыл на будущее. Тогда ему пришла в голову мысль завести шелковую мануфактуру. Нужно нанести на ткань соблазнительные узоры и окрасить ее в изящные и блестящие, но водоустойчивые цвета. Этот план великолепно ему подходит: ничто он так не любит, как предметы роскоши и шикарные ткани. Остается узнать, обладает ли он талантами промышленника и управленца. Сам он в этом ни секунды не сомневался и намеревался действовать как осторожный и мудрый хозяин: «Я… решил ничего не предпринимать, пока не разберусь во всем хорошенько, изучу доходы и расходы и найму надежных людей, на которых смогу рассчитывать, мое же дело должно заключаться в том, чтобы получать отчеты и наблюдать, чтобы каждый исполнял свои обязанности» (II, 189). Нужно составить конкуренцию шелку китайского производства, поставляя на европейский рынок более изящные и на треть более дешевые ткани. С помощью принца де Конти, который обладал юрисдикцией над кварталом Тампль, пользовавшимся весьма значительными налоговыми льготами, он разместил там свое заведение, надеясь выручать с него по двести тысяч франков в год. Ничего подобного. Капиталовложения, необходимые для запуска предприятия, наем просторного цеха и персонала сильно ударили по карману, к тому же и товар не расходился, как было предусмотрено, поскольку дорогостоящая Семилетняя война уменьшила доходы двора и аристократов и сильно затормозила торговлю. Никакого сбыта. Четыреста штук окрашенных тканей мертвым грузом лежали на складе. И это было бы еще ничего, если бы не оказалось, что Казанова, точь-в-точь как пьяница-трактирщик, пропивающий свои оборотные средства, не растранжиривал свое предприятие на галантные похождения с двумя десятками молоденьких и хорошеньких работниц, которых он нанял. В самом деле, у него было такое чувство, будто в его распоряжении целый гарем, и, чтобы как можно быстрее и без усилий добиться их благорасположения, он платил не считая за жилье и меблировку.
При таких условиях мануфактура шла из рук вон плохо. Казанова уступил Жану Гарнье долю участия в предприятии в пятьдесят тысяч франков, а также треть окрашенных тканей, однако один из его служащих украл весь запас, хранившийся на складе. Гарнье подал на Джакомо в суд, велел опечатать все его имущество и принудить платить. В конечном итоге Казанова, не явившийся на суд, был арестован и посажен за долги в королевскую тюрьму Фор-л’Эвек. Он чувствовал себя опозоренным на весь Париж. Разумеется, г-жа д’Юрфе вытащила его из тюрьмы и посоветовала прогуляться в Пале-Рояль, посетить фойе двух театров, чтобы опровергнуть слухи о своем заключении. Слишком поздно! С французской столицей все кончено. Чары разрушены. «Мое заключение, хоть оно и длилось несколько часов, внушило мне отвращение к Парижу и зародило во мне непреодолимую ненависть ко всем процессам, которую я так и не изжил» (II, 213). Он решил все бросить и отправиться в Голландию, чтобы поправить свои дела после жалкой неудачи с мануфактурой, обошедшейся ему слишком дорого. Он отказался от своего дома в Париже, продал лошадей, кареты и мебель, отказался от должности распространителя лотерейных билетов. Как мог, уладил дело Гарнье, распрощался со знакомыми, оставив бедную Манон всю в слезах. Полная ликвидация. Похоже, что он совершенно не намерен возвращаться в Париж из своей поездки в Голландию.
