– Это возможно; но, забавляясь ролью своего собственного казначея, вы объявляете себя скупцом, а скупец не почтеннее влюбленного. Почему бы вам не купить себе перчатки?» (I, 310).
Хлесткое замечание; все насмешники злобно хохочут. Действительно, на Корфу, где очень жарко и пот льет в три ручья, «в обязанности прапорщика входило сопровождать даму до носилок или кареты, когда она собиралась уезжать, подсаживать ее, приподнимая платье левой рукой, а правой поддерживая под мышкой, без перчаток ее можно было запачкать потными руками» (I, 310). Казанова серьезно задет подозрением в скупости, унижен и уязвлен. В самом деле, для него нет ничего более болезненного, чем изъян во внешнем облике, безвкусица в одежде, несоблюдение внешнего этикета.
Предстать в обществе, и в выгодном свете, всегда было главной заботой Казановы; он прекрасно знал, что его шансы на успех зависят прежде всего от впечатления, которое он произведет на других. Поэтому любое покушение на его внешность было для него серьезнейшим и непростительным преступлением. Когда, совсем юный, он был вынужден надеть в Венеции рясу аббата, то все же намеревался нравиться женщинам приятным лицом и элегантностью. Он даже чересчур в этом усердствовал, на взгляд кюре церкви Святого Самуила, который укорял его за тщательно завитые локоны и нежный запах помады, благоухавшей жасмином, – дьявольские происки, заслуживавшие отлучения от церкви. Однажды этот ортодокс рано утром вошел в комнату Джакомо, который еще спал, и безжалостно состриг ему волосы спереди, от уха до уха, причем в присутствии его брата Франческо, который не помешал экзекуции и даже порадовался, поскольку завидовал красоте волос своего брата. В глазах Казановы это было «неслыханным делом». «Какой гнев! Какое возмущение! Какие планы мести, когда, взяв в руки зеркало, я увидел, в какой вид привел меня этот дерзкий священник!» (I, 60). В маске, чтобы скрыть ужасное уродство, он отправился к адвокату, горя решимостью призвать кюре к суду. Неразумная и несоразмерная реакция? Отнюдь, ведь нужно понимать, что Джакомо неотделим от своей внешности, и часто в любовной связи он сам – только внешность. По счастью, к нему прислали ловкого парикмахера, поправившего дело. Казанова никогда не перестанет заботиться о своей внешности, поскольку он «играет свою жизнь. Он оживляет ложь, которую нам подсовывает. Костюм создает актера, маска порождает чувство, а слова производят мысль. Без внешнего облика существо человека теряется и никому не нужно: двойной парадокс, без внутреннего мира внешность не имеет смысла, но именно внешность (представление) придает телу насущность»[70],– пишет Ж.-Д. Венсан. Мир Казановы – большой театр, где роль определена костюмом. Колеся по Европе, венецианец всегда возил с собой, тщательно о них заботясь, парадные костюмы, которые вместе с его записками были самой большой его ценностью.
При всех европейских дворах, с поправкой на кое-какие местные особенности, мода либо французская, либо отсутствует вообще. С вычурным и внушительно величественным мужским костюмом эпохи Людовика XIV покончено. В период Регентства явился костюм-тройка, обладающий очарованием и изяществом эпохи, созданной уже не для косного и строгого величия, а для фантазии, удовольствия, элегантности и развлечения, что как нельзя лучше подходит Джакомо Казанове. В наши дни, когда в мужской моде царит крайняя упрощенность, трудно себе представить смешную сложность и богатство гардероба XVIII века. Не так-то просто было тогда хорошо одеваться, соблюдая многочисленные правила элегантности. «Поверх надевался жюстокор без ворота, прилегающий по талии с расширением к бедрам. Нижняя отрезная его часть состояла из четырех-пяти клиньев, описывающих почти полный полукруг. Длинная (до колен) и натянутая на холст, чтобы сохранять форму, фалда покачивалась при каждом движении, на манер женских платьев. В разрезы посреди спины и на боках можно было просунуть эфес и острие шпаги, которую носили под одеждой, подвешенной на бретельке. Довольно короткие рукава завершались широким и открытым обшлагом, так называемым “крылышком”, элегантно обхватывающим изгиб руки.
Под низ надевали весту (камзол), оборка которой доходила до середины бедра, а облегающие рукава слегка выглядывали из-под рукавов жюстокора»[71]. Хотя этот костюм несколько утратит свою небрежность и объем начиная с 1730 года, в своих общих чертах он сохранится до 1750 года, а потом станет более скромным, поскольку расход ткани сократится на треть. Легко представить, что подобный костюм из множества частей не создан для бедных, а степень его совершенства говорит о степени богатства его владельца. Только качеством тканей – бумазеи, кисеи, муслина, от самых богатых до самых скромных, – изяществом вышивки, легкой паутинкой кружев, сплетенных крючком или на коклюшках, можно было продемонстрировать социальные различия.
