Когда я хочу чуть поконкретнее, нежели по описанию портного, представить себе главных персонажей общества XVIII века, то возвращаюсь в музей Антуана Лекюийе в Сен-Кантене, где выставлена замечательная коллекция пастелей Мориса Кантена де Латура, кстати, встречавшего Казанову. Я знаю их наизусть. Насмешливый Клод Дюпуш, художник и преподаватель Академии Святого Луки: «В поясном изображении, опирающийся на спинку кресла, он смотрит на зрителя; одет в черное сукно, манжеты из тонкого батиста, меховая шапочка с шелковыми отворотами на голове, в руке голубой платок в клетку». Госпожа де Ла Пуплиньер, актриса, а затем жена генерального откупщика: «Поясной портрет, сидит за столом, отведя взгляд от листка с нотами; одета в декольтированное платье из тюля, на шее бант из голубого шелка, голубые же банты вдоль корсажа; длинные кружева оставляют руки обнаженными по локоть». Жан Пари де Монмартель: «Поясной портрет анфас, камзол серого бархата, отороченный мехом, руки в меховой муфте, которая почти не видна, под мышкой правой руки держит черную треуголку с золотым галуном».
«Мягкая зернистость, непосредственность цветного карандаша добавляют к открытости улыбок блеск глаз, румянец, бархатистость тканей. Платье из алого бархата, отороченное мехом, камзол с петлицами, обшитыми серебряным галуном, дезабилье из белого муара, галстуки, банты, кружевные жабо – пастельная пыль передает узорчатость тканей, общественный престиж украшений, удовольствие от одевания»[72]. Я не удивлен тем, что одной из художниц, наиболее котировавшихся в Венеции XVIII века среди портретистов, которые запечатляли патрициев и деятелей Республики, была именно пастеллистка Розальба Карьера. Сыпучая и легкая пастель, лишенная тяжести, густоты и толщины масляных красок, чудесным образом подходит элегантной фривольности дворянства века Просвещения.
Однако отличительной чертой Джакомо Казановы, щеголяющего в обществе, было то, что его наряды не имели ничего общего с матовостью пастели, которая всегда сохраняет некоторую скромность, благопристойную неброскость. Родись Казанова веком позже, он ни за что не постиг бы эстетики дендизма. Он любил только самые блестящие, даже кричащие наряды. Было в нем что-то от павлина. Только представьте себе его, приглашенного однажды в Лионе на прием в честь венецианских послов: «Я надел бархатный камзол пепельно-мышиного цвета, расшитый золотыми и серебряными блестками, и сорочку с манжетами за пятьдесят луидоров, вышитую мережкой. Бриллианты на часах, табакерках, перстнях и кресте моего ордена стоили по меньшей мере двадцать тысяч экю. В половине второго, с Марколиной, сиявшей, точно звезда, я отправился к послам» (III, 86). В лучшие свои годы Джакомо, надо признать, был франтом, а с возрастом превратился в немного смешного старого щеголя. Он никогда не упускал случая покрасоваться в обществе своими красивыми перстнями, часами, табакерками и крестом, усыпанным бриллиантами и рубинами, на широкой пунцовой перевязи, и все это поверх камзола розового бархата, отделанного кружевами и расшитого блестками. Когда я представляю его себе, увешанного невероятным количеством безделушек и модных брелоков, мне на ум приходят партийные руководители и военные чины бывшего Советского Союза в сплошном панцире из наград.
Несомненно, его первым желанием было блеснуть, пусть даже слегка переборщив. Поскольку в социальном плане он был ничто, поскольку не мог похвастаться рождением, титулами, рангом, его гардероб был единственным козырем: он должен ослепить с первого взгляда. Хотя Шанталь Тома несомненно права, утверждая, что целью элегантности Казановы было одновременно дать увидеть и ослепить, мне кажется, она питает иллюзии в отношении своего дорогого Казановы, полагая, что эта нарочитость доведена «до такого накала, что в ней уже нельзя прочесть некой вульгарности, да и вообще становится невозможно прочесть в ней что бы то ни было»[73]. По правде говоря, я боюсь, что Казанова так и не вытравил из себя довольно вульгарные черты нувориша, которым он становится всякий раз, как ему удается разжиться деньгами. Тогда он не может сдержаться, чтобы не выставить напоказ свой временный успех, измеряющийся числом и стоимостью (он сам приводит цифры!) многочисленных аксессуаров, которые он таскает с собой. Смешной манекен для демонстрации своих светских и финансовых успехов.
Есть ли человек, которого нужда не заставит пойти на низость? Агамемнон у Гомера говорит Менелаю, что в их положении они просто обязаны сделать подлость.
