Зал все еще не полон. Карина насчитывает пятнадцать столиков, над ними есть еще и балкон. Они расположились ближе всех к сцене, в считаных дюймах — пугающее, даже угрожающее ощущение, будто она села слишком близко у открытого пламени или здесь ее подстерегает опасность.
Карина теребит свой лавандовый шелковый шарфик, раскладывая его по груди на манер слюнявчика в попытке прикрыть декольте. Изрядно помучившись сомнениями, она решила надеть свое лучшее черное платье на тонких бретельках. Облегающее в груди, с расклешенной летящей юбкой до колен, оно, наверное, слишком короткое и открытое для ее возраста. Она приобрела его более десяти лет тому назад. Тогда оно сидело лучше. Карина боится, что выглядит в нем как десять фунтов картошки в пятифунтовом мешке. Элис, одетая в джинсы, черные замшевые ботильоны и черный бархатный блейзер поверх футболки с рисунком, смеется и болтает со своими студентами, ведет себя совершенно непринужденно, точно завсегдатай, точно это ее обычное место и в клубе ее ждали. Она прекрасно сюда вписывается.
Студенты тоже в черном и джинсе, стильные, расслабленные, крутые. Они органично здесь смотрятся. Им всем слегка за двадцать, примерно в этом возрасте Карина поставила свою жизнь на паузу, а потом и вовсе забросила, не теряя надежды, что все еще возможно.
Карина стягивает нижнюю оливку с пластмассовой шпажки в своем мартини и задумчиво жует ее, в то время как Элис наклоняется к столику справа. Элис повернулась к ней спиной, и Карине не расслышать разговора, отчего она чувствует себя чужой, лишней, неуместной в этом кругу. Она не заслужила участия в этой поездке. Она не преподаватель в Беркли. Не студентка. Даже не настоящий музыкант.
Она унылая, жалкая соседка Элис. Старая училка музыки из пригорода, вышедшая в тираж неудачница. Сплошное «давным-давно» и «едва не».
Ей хочется домой — натянуть на себя фланелевую пижаму и читать книжку в гостиной. Но только она представляет себя лежащей на диване, как слышит зов Ричарда из его комнаты. Карина делает долгий глоток мартини и стаскивает зубами еще одну оливку. Она испытывает огромное облегчение, находясь вдали от него, отдыхая от гнетущих звуков, которые сопровождают его попытки прокашляться, от необходимости ухаживать за ним круглыми сутками. Карина открыла глаза этим утром в гостиничной кровати, и у нее голова едва не пошла кругом от осознания, что она проспала всю ночь, никем не потревоженная.
Ну а потом заявилось угрызение совести, топая своими чудовищными ногами и колотя в барабан, оно загнало зарождающиеся, робкие чувства освобождения и легкости обратно в их норы. Она не должна была оставлять Грейс с ним на четыре дня. Грейс не должна вытирать отцовскую мочу и не спать ночами, в то время как Карина, хорошо отдохнув и облачившись в скверно сидящее черное платье, попивает «Грязный мартини» и слушает джаз в компании молодежи. Вдруг дома что-нибудь стрясется?
— Мне не терпится, чтобы ты послушала этого парня, — говорит Элис, на сей раз наклоняясь к Карине. — Эбби только что назвала его Моцартом джаза.
Карина согласно кивает. Она давно уже не бывала на живых музыкальных выступлениях. Со времен посещений Симфони-холла, Хэтч-Шелл, Джордан-холла прошли годы. В последний раз она вроде бы ходила на Ричарда в Тэнглвуде. Он исполнял увертюру к «Свадьбе Фигаро». Восемь лет тому назад? Неужели так давно?
Она бы не чувствовала себя столь неловко, если бы они были в концертном зале, если бы она устроилась где-нибудь в цивилизованной безопасности первых рядов партера или балкона и ожидала начала сольного выступления или концерта с оркестром. Классическая музыка всегда была ее вотчиной, местом отдохновения, прибежищем. В Кёртисе она начинала как классическая пианистка, и к третьему году обучения перед ней вырисовывались более радужные карьерные перспективы, чем перед Ричардом. Они оба это знали, но вслух никогда не проговаривали. Карину хвалили преподаватели, ей предоставляли возможности, обыкновенно закрепленные исключительно за студентами последнего курса или выпускниками. Ричарду ничего подобного не предлагали.
Всякий раз, когда это случалось, он поздравлял Карину, но слова у него выходили жесткими и холодными, он цедил их сквозь зубы, задевал ее, а не поддерживал. Когда бы она ни «переигрывала» его наедине или прилюдно, он отдалялся и начинал резко высказываться о ее недостатках. Критиковал прическу. Высмеивал грамматику. Скупился на ласку, отказывал в сексе и дулся. Для нее же не было ничего более желанного, чем чувствовать его любовь тогда, когда он ощущает уверенность в себе и восхищение от пребывания в свете софитов. По иронии судьбы крупнейшим препятствием к демонстрации его бравады на авансцене, похоже, была как раз она, Карина.
