Карина согласно кивает. На четвертой композиции она снова закрывает глаза, завороженная риффами Александра, тем, как продолжения аккордов отклоняются от основного мотива. Он уже вышел за рамки, и его песня теперь о пути, а не о цели, о том, как можно заблудиться в дороге и что можно найти. Здесь и аподжатура[36], и восходящий гармонический ряд, и воскресная поездка по извилистому маршруту. Он варьирует фразировку, меняя форму и фактуру, включая блюзовые ноты и трели, похожие на детский смех. Он танцует по клавишам, флиртует с нотами, любит их, и музыка становится утренним дождиком, играющим на оконном стекле, трогательным, одиноким, тоскующим по возлюбленной, другу детства, матери.
Песня заканчивается, и публика аплодирует. Карина открывает глаза, ее лицо залито слезами. Женщина окрылена случившейся переменой: она вспомнила, кем на самом деле является.
Она — джазовая пианистка.
Карина с ошеломительной ясностью вдруг видит свою роль, костюм и маску, которые она сама же выбрала и носила последние двадцать лет. Она пряталась, точно самозванка, сидя на цепи внутри тюрьмы из обвинений и оправданий, и не могла позволить себе играть джаз, быть тем, кто она есть.
Поначалу во всем был виноват только Ричард: это он перевез их в Бостон. Джазовые пианисты живут в Нью-Йорке, а не в Бостоне. Потом у Ричарда начались разъезды. Его почти никогда не было дома. Секс случался все реже. У Карины закончился запас выписанных ей противозачаточных, но стоял февраль, выходить на улицу и идти по жуткому холоду в аптеку совсем не хотелось.
Она была ленивой. Глупой. Беременной.
Ее отговорками стали Грейс и материнство. Теперь она не могла быть джазовой пианисткой, потому что малышка нуждалась в ее заботе. Ричард пропадал на гастролях добрую часть года. По сути дела, она была матерью-одиночкой. Хлопотливая жизнь молодой матери совершенно ее поглотила и сделала чудовищно одинокой. Ей часто не хватало времени принять душ, какое уж там возвращение к джазу. Поэтому она все дни занималась Грейс, создавая себе безопасное гнездышко, в котором можно спрятаться. Она пообещала себе, что это будет ее временным убежищем.
Карина вспоминает свою мать. Та родилась в угнетенной стране, застряла в бедном, отсталом городке из-за мизерного жалованья своего вкалывающего на угольных шахтах мужа, увязла из-за своей религии в несчастливом браке, сидела взаперти в грязно-бежевых стенах маленького домика, воспитывая пятерых детей. Она каждый день надевала обтрепанный белый фартук и стягивала свои преждевременно поседевшие волосы в пучок, в ее глазах сквозила обреченность, а артритные руки были стерты до костей готовкой, уборкой и уходом за детьми, чьей единственной мечтой было как можно быстрее убраться из этого дома, этого города и этой страны. Они все оттуда уехали.
Карина поклялась, что не повторит жизнь своей матери. Как бы Карине ни нравилось быть мамой Грейс, она не будет рожать ребенка за ребенком, добавляя по кирпичику в стену тюрьмы материнства. Грейс будет ее единственной дочкой. Раз родила — и хватит. Но Ричарду хотелось иметь много детей, большую семью.
На долю секунды из своего укрытия выглядывает ее тщательно запрятанный обман, но этого хватает, чтобы через стенки желудка начал просачиваться, вызывая тошноту, стыд. Она допивает мартини, туманя свой измученный, кругом виноватый рассудок уютным теплом алкоголя.
Когда Грейс исполнилось пять лет и она пошла в нулевой класс[37], у Карины должно было высвободиться время для занятий джазом. Таков был план. Но вот Грейс начала учиться в школе, и отговоркой Карины снова стал Ричард. Она нашла платежи за ужин в дорогом ресторане и напитки на двоих в выписке по кредитной карте мужа, сообщения непристойного содержания от некой дамы по имени Роза в его телефоне, пару черных кружевных трусиков, которые явно не предназначались в подарок жене, в его чемодане. Сперва эти предательства разбили Карине сердце. Она чувствовала себя оглушенной, опустошенной, униженной, опозоренной. Рыдала, бушевала, угрожала разводом. Однако позднее, после нескольких дней, проведенных на пике эмоций, вдруг почувствовала, что вымотана донельзя. Теперь она была спокойна и странным образом довольна. Со временем все это перестало трогать ее зачерствевшее сердце. Она едва ли не жаждала поиграть в детектива, испытать острое возбуждение от обнаружения очередной изобличительной эсэмэски, сиюминутного ощущения трагедии. А самое главное, она могла выстроить на этом материале целый сюжет.
