Во времена студенчества в техническом мастерстве они друг другу не уступали, вот только ее исполнение было более выразительным эмоционально и гораздо более зрелым. Хотя Ричард мог справиться с задачей любого уровня технической сложности, его исполнение часто вынуждало ее думать о нотах на странице, аккордах, тональности, с холодным рассудком отдавать должное его уровню подготовки, воспринимать музыку в виде разрозненных элементов, а не единым целым. Только после того, как они выпустились и уже жили в Нью-Йорке, в сознании Ричарда что-то щелкнуло и он начал исполнять чувства, а не просто воспроизводить ноты.
Она вспоминает профессора Коэна и его «испытание». Студентам предлагалось сыграть музыкальное произведение, но только после того, как профессор Коэн выйдет из класса. «Испытание» было простым. Сможет ли студент растрогать стоящего в коридоре учителя до слез?
На самом первом «испытании» Карина исполнила шумановскую «Фантастическую пьесу», соч. 12, № 1. Сыграв финальный аккорд нежно и тихо, она с затаенным дыханием ждала возвращения профессора. Дверь открылась: за ней, стиснув руки, с увлажненными глазами стоял улыбающийся Коэн. В тот семестр она несколько раз вызывала у него слезы. Ричард ни разу.
Она открыла для себя джаз в первом семестре последнего курса. По пути забежала в кофейню в кампусе перехватить эспрессо и задержалась там на два часа, загипнотизированная тремя своими одногруппниками, трио в составе фортепиано, ударных и трубы, исполнявших Майлза Дэвиса. Эта музыка так отличалась от сакральной, бескомпромиссной точности Моцарта или Шопена! В ней была волнующая свобода, заигрывание со структурой мелодии. Карина наблюдала, как эти трое импровизируют, отходят от основной темы, работают вместе, создают что-то оригинальное, находят музыку, играя ее, следуют за свободной ассоциацией, гармонией, орнаментикой, куда бы та ни вела. Они создали импульс, волшебную химическую реакцию, поток, который захватил всех присутствовавших. Ее сердце было пленено, потрясено, околдовано.
Карина сомневается, что ее отношения с Ричардом имели бы продолжение после получения дипломов, не открой она для себя джаз. Своим отказом от классического фортепиано ради джаза она гарантировала, что между ними никогда не будет соревновательности, что блистать в свете софитов классической сцены будет только он. Но переход от классического фортепиано к джазу оказался нелегким. Джаз сложен и в техническом отношении во многом более труден, чем классическое фортепиано. А ее решение в лучших случаях встречалось неодобрением, но чаще всего пренебрежением и насмешками. Хотя ни один из жанров не относится к музыкальному мейнстриму, мир классического фортепиано, белый и привилегированный, принадлежит большим симфоническим залам и публике, потягивающей шампанское. Мир джаза, нищий и черный, так уж сложилось исторически, принадлежит маленьким задрипанным клубам и их постоянным посетителям, накачанным бурбоном.
На сцену выходит Александр в компании ударника и басиста, зрители аплодируют, пока музыканты готовятся за своими инструментами. Александр примерно одного возраста с Кариной. Изящный, с копной блестящих черных волос и бесконечно длинными пальцами, он застыл над клавиатурой, точно спринтер на старте, готовый по первому же выстрелу сорваться с места. Он кивает, и все трое начинают.
Мелодия представляет собой простые повторения, запоминающийся, незатейливый мотивчик, но она быстро распадается на соло-импровизации. Пока играет Александр, Карина закрывает глаза, и звуки превращаются в прогулку летним вечером по залитой лунным светом сельской дороге; это больше настроение, нежели мелодия, чувственная, медленная, совсем неспешная. Размякнув от водки в коктейле, Карина отдается звукам, уносится вслед за ними, и кровь в ее жилах пылает. Она возбуждена.
Карина вспоминает, как жила в Нью-Йорке на Восточной Шестой улице, околачивалась у «Виллидж вангард», слушала Брэнфорда Марсалиса, Херби Хэнкока, Сонни Роллинза и Брэда Мелдау, училась, слушая, глядя, расспрашивая, выступая и импровизируя. Изучение джаза было трехмерным опытом единственного в своем роде экспрессивного открытия, происходившего само собой, с ходу во время спонтанных джем-сейшенов. Изучение классического фортепиано представляло собой формализованную учебную деятельность, предполагавшую освоение испытанных техник, следование строгим правилам, запоминание нот на странице, занятия наедине с собой. Карина никогда не испытывала большего азарта, не чувствовала себя более живой, чем когда играла джаз.
Две следующие композиции — чистая энергия, призыв к действию и празднование. Пальцы Александра напоминают краба-скрипача, убегающего от преследующей его тени чайки, или колибри, пьющую нектар из клавиш и переливающуюся быстрыми арпеджио, в которых живет сам Бог.
Он пробегается вверх-вниз по клавиатуре, выходя за рамки, извлекая ноты, которые еще чуть-чуть — и резали бы слух. Это диссидентская, будоражащая, провокационная музыка.
— Охренеть можно, согласна? — не сдерживается Элис.
