Грейс ходила в первый класс, восьмой, десятый, а Карина все еще представляла себя жертвой, пойманной в ловушку несчастливого брака по законам церкви, в которые больше не верила, но которым до сих пор подчинялась, и место ее заключения было окружено колючей проволокой придуманных ею причин. Она тщательно выстраивала свою жизнь, привнося в нее предсказуемую стабильность в виде безопасной учительской карьеры, преподавания игры на классическом фортепиано в личных пределах гостиной пригородного дома, где все ее ученики неизменно слишком юны, неразвиты и в музыкальном отношении невежественны, чтобы сомневаться в ней, провоцировать или выталкивать ее из зоны комфорта.
А она при этом легко обвиняла Ричарда с его интрижками в том, что это он не дает ей двигаться вперед. Он был неправ и аморален, а она права и высоконравственна и могла злиться на него за свои нереализованные джазовые мечты — это было идеальным оправданием, отличной дымовой завесой, отражающей любые попытки докопаться до правды. А правда заключалась в том, что она смертельно боялась неудачи, того, что не пробьется, что никогда не станет музыкантом столь же признанным и любимым публикой, как Ричард.
Но потом она получила развод, Грейс уехала в университет, и отговорки в буквальном смысле были, да все вышли. Виноватых вроде как не осталось, и она наставила свой обвиняющий палец на стрелки часов. Прошло чересчур много времени. Она упустила свой шанс. Было слишком поздно.
Она смотрит на выступающего Александра, новичка на джазовой сцене, по виду ее ровесника, и все в ее голове окончательно становится на место. Сейчас она видит, что все неуклюжие оправдания, за которые она цеплялась, как за божественные заповеди, существовали только в ее воображении. Ее нереализованная жизнь всегда была тюрьмой, ею же и сотворенной, выдумкой, в которую она сама уверовала; страх и чувство вины парализовали ее ощущением неудовлетворенности, и она внушила себе, что ее мечты слишком дерзкие, слишком романтические, слишком невероятные, слишком трудноосуществимые, что она их не заслуживает, что ей не следует себя ими тешить, что они ей не нужны. Все эти мечты играть джаз были для кого-то другого, кого-то вроде Александра Линча. Не для нее.
Слушая игру Александра, она делает шаг из тщательно продуманной, уже незапертой клетки своего разума. Карина слышит, как Линч вольничает с мелодией, делая акцент на восходящие аккорды и варьируя фразировку, и ощущает в его импровизации восторженное любопытство, смелые поиски чего-то нового. И Карина заражается этой свободой. Она видит, чего может достичь, если только отважится.
Трио заканчивает свое последнее произведение на этот вечер, встает и кланяется. Зрители поднимаются с мест, аплодируют, просят сыграть еще, пока музыканты скромно покидают сцену. Карина между хлопками утирает слезы, чувствуя себя запыхавшейся, расколотой, пульсирующей от желания и, пусть она еще точно не знает как, готовой жить.
Ричард пробуждается от дремы, сидя с прямой спиной в оставленном напротив телевизора кресле-коляске и жалея, что не может откинуться назад. Билл устроил его здесь утром и включил ему телевизор, но Ричард уже не меньше пары часов не смотрит на экран. Его отяжелевшая голова упала вперед, уткнувшись подбородком в грудь, и перекатилась вправо, а мышцам шеи не хватает сил, чтобы ее выправить. Нагрудник из полотенца слетел вниз, и рубашка спереди пропиталась слюной. Глаза слишком устали от напряжения, чтобы взглянуть вверх и влево — в телевизор, поэтому Ричард смотрит в пол, в единственно доступном направлении, и, смирившись со своим положением, слушает «Судью Джуди».
Ричард сидит в кресле-коляске с электроприводом — в своем классе это настоящий «мазерати». Помимо переднего привода с двумя электромоторами, навороченная модель оснащена хромированными колесами, восьмидюймовыми самоориентирующимися колесиками, функцией отклонения кресла вперед-назад, а также рычагом ручного управления, который был в базовой комплектации. Но так как рук у Ричарда все равно что нет, управлять он коляской не может. Он заказал ее очень давно, когда еще мог двигать левой рукой, когда еще мог играть на фортепиано, когда еще мог надеяться, что это кресло ему вовсе не понадобится. И вот он сидит на водительском месте крутого суперкара, не в состоянии ни руки на руль положить, ни ногой до педали газа дотянуться, и из гаража ему уже никогда не выкатиться.
