– Венк прорвется, – твердил Адольф, бесконечно водя указкой по истерзанным картам. – Ему всегда все удавалось. Он пробьется к нам.
Но новый командующий Грейм из-за ранения в ногу не мог передвигаться, а штаб люфтваффе сохранял верность «изменнику Герингу». Борман даже не стал докладывать об этом Гитлеру, который в измене обвинял сейчас весь мир.
– Штайнера каким-то своим подлым приказом остановил изменник Гиммлер, – кричал он. – Оттого мы и сидим тут, как крысы в норе!
Гитлер только что приказал расстрелять группенфюрера СС Германа Фегелейна, мужа Гретль Браун, младшей сестры Евы, и у него наступил очередной упадок сил.
Накануне Фегелейн незаметно, как ему казалось, исчез из бункера и вечером 26-го позвонил Еве:
– Бросай его и уходи, пока еще можно выбраться. Завтра русские танки будут в центре города. Я еду к Гретль, а оттуда в Швейцарию, – скороговоркой произнес он.
– Герман, сейчас же возвращайся! – отчаянно закричала Ева. – Иначе он может подумать, что ты предал его!
Но Фегелейн бросил трубку. Все звонки прослушивались и записывались. Эту запись Борман принес фюреру. Тот приказал начальнику своей охраны Раттенхуберу арестовать беглеца. Фегелейна нашли в его квартире в окружении туго набитых чемоданов и доставили обратно в бункер. Он трясся, нес чепуху. Ева бросилась к Борману, умоляя доложить так, чтобы Адольф пощадил мужа беременной Гретль.
Борман доложил. Гитлер вышел, оглядел Фегелейна, плюнул и отвернулся.
«Черт с ним!» – бросил он сквозь зубы.
В тот же вечер пришло известие о том, что итальянские повстанцы повесили труп Муссолини рядом с трупом его Кларетты: обоих вниз головами и плевали в них.
– Его хотя бы убили перед этим, – сказал Гитлер Еве. – А меня живым посадят в клетку и выставят напоказ.
– Я сейчас вспомнил, как дуче предал его зять Чиано, – ни с того ни с чего ввернул Борман.
– Да, да… предательство нельзя прощать… нельзя… прощать! Расстр-ре-лять предателя! – вдруг взревел Адольф. – Расстр-релять эту сволочь!..
Он бросился прочь, ворвался в одно из помещений бункера, где сидел «под домашним арестом» немного успокоившийся Фегелейн и отвесил ему пощечину.
– Ты – сукин сын, ничтожество! Я тебя сделал генералом – тебя, нуль! А ты решил, что я уже умер, что меня уже нет?! Расстр-релять!..
Ева, прибежавшая за ним следом, зарыдала в голос, и Гитлер опять сник.
– Ладно, не плачь, – сказал он. – Я его не трону.
Почему Мартин Борман решил извести-таки этого никчемного и никому, кроме его беременной Гретль, не нужного Фегелейна, осталось загадкой души Мартина.
– А вы знаете, фрейлейн, что ваш зять вошел в сговор с предателем Гиммлером, – сказал он Еве, когда остался с ней наедине. – Вам известно, что Гиммлер обещал выдать тело мертвого фюрера англичанам и американцам в обмен на гарантии для себя будущего поста рейхсканцлера?!
Ева обомлела. В ее измученном сознании, должно быть, встали картины одна кошмарней другой.
Неизвестно, внес ли Борман эту информацию в кабинет к Гитлеру, но только вышел он оттуда с приказом: Фегелейна расстрелять.
Телефонной связи больше не было: перебило кабель, соединяющий бункер с остальным миром. Разрывы снарядов и мин при прямом попадании ощущались как толчки из преисподней.
Было двадцать восьмое апреля, вечер.
На шоссе Восток – Запад среди выбоин и воронок, прямо под дула русских гаубиц, приземлился еще один самолет. Помощник Раттенхубера Хегель доложил Борману, что только что прибыл фельдфебель люфтваффе с каким-то приказом, но понять его трудно, потому что он сильно пьян. В это время фельдфебель уже вошел вслед за Хегелем в комнату, где сидел Борман, не церемонясь, бросил летный шлем в кресло, а сам плюхнулся в другое. Борман, вытаращив глаза, не успел никак отреагировать, потому что появился возбужденный Гитлер, узнавший о визитере из того мира, от которого все они уже считали себя отрезанными. С Гитлером прибежала Блонди. Когда фельдфебель встал навстречу фюреру, тренированная овчарка тут же сделала к незнакомцу три упругих прыжка и внезапно… поставила ему на грудь лапы.
– Невероятно, – пробормотал Гитлер, вглядываясь.
Фельдфебель хмыкнул, дернув себя за волосы, стащил с головы пушистый паричок, нацепил его Блонди на уши, потом отодрал гренадерские усы и превратился во вполне узнаваемую персону.
– Невероятно, – повторил Гитлер. – Как же вы…
– Очень просто! На высоте четыре тысячи. И заметьте – трезвый я бы русским на головы не сел!
Борман, уже опомнившись, припер спиной дверь. В кабинете их было четверо; пятая – Блонди, махавшая хвостом. Гитлер сиял. На несколько минут он совершенно забылся и крепко сжимал Лею руки. К фюреру словно вернулось ощущение земного бытия. Роберт был пьян, и пьян сильно, однако оживление фюрера он сразу почувствовал и испытал неприятное чувство, потому что жизни он сюда не привез, скорее – напротив.
– А я прилетел, чтобы поменяться вот с ним, – кивнул он в сторону Бормана. – В самолете четыре места, можно даже взять пятерых.
– Кого вы имеете в виду? – спросил Гитлер.
– Решайте. Времени почти нет.
