Роберт очнулся только 6 мая. Чувствовал он себя отвратительно, однако нашел в себе силы тут же заявить, что «при взятии в плен его не имели права подвергать избиению». Изумленный, даже несколько растерявшийся Смит немедленно связался с проводившим задержание полковником Бриттоном, и тот был возмущен подобными обвинениями. Бриттона попросили составить новую докладную записку, со всеми подробностями. Полковник снова описал, как рейхсминистра обнаружили на дне крутого оврага, сразу сделали укол обезболивающего, бережно доставили самолетом в Ротенбург, где сделали рентген. И лишь через сутки, убедившись, что ни переломов, ни серьезных повреждений нет, специальным самолетом, оборудованным под «летающий госпиталь», вывезли на юг. Все это время ему давали обезболивающие и успокоительные препараты, облегчавшие состояние. Сопровождавший Лея из Ротенбурга американский врач все подтвердил.
– Вас выбросило из кабины упавшего на дерево самолета, и вы сильно ударились о землю спиной. А затем скатились в овраг, склоны которого оказались черт знает чем утыканы – камнями, кочками, пнями… Таким образом, вы и ушибли себе все тело…
– Никаких пней я не помню, – огрызнулся Лей. – Зато помню две черные рожи.
– Среди летчиков авиаполка, которые вас сажали, нет ни одного чернокожего, – возразил Смит. – Летчики были восхищены вашим мужеством и летным мастерством. Они обращались с вами бережно, как с младенцем. И потом, как вы можете что-то помнить, если были много часов без сознания?!
– Помню, – настаивал Лей. – И буду жаловаться в Комиссию Объединенных Наций.
– Только подумай – упасть в неба на дерево, с дерева на землю, а с земли еще и в овраг! – сказал Роберт Маргарите. – Отчего было не сверзиться сразу и в преисподнюю?!
Он поговорил с детьми по телефону. Потом, пока Маргарита отсутствовала, написал-таки жалобу в Комиссию ООН. (Эта Комиссия по военным преступлениям была создана 7 октября 1942 года. В нее вошли пятнадцать стран, в том числе США и Великобритания.)
Лей не знал, что здесь же, под Фридрихсхафеном, находятся сейчас еще трое: Филипп Боулер, Альберт Борман (брат Мартина) и Вальтер Бух. К каждому из них у американцев были особые вопросы. Например, от партийного судьи Буха они надеялись получить «дела» на некоторых членов партийного и государственного руководства, чтобы потом использовать эти материалы в суде. А от Боулера, партийного «куратора» программы «эвтаназии», – материалы медицинских исследований. (В будущем все эти трое пленников покончат жизнь самоубийством.)
Что касается Лея, то он прекрасно сознавал, какие «вопросы» у американцев к нему. Скорее всего, они поймали нескольких военнопленных, выбравшихся из шахты под номером четыре и допросили их. Из двенадцати шахт американцы, таким образом, обнаружат две-три, а вот остальные – никогда. Если, конечно, кто-то им не укажет. «Там, где пахнет золотом, эта недонация работает как профессиональная ищейка, – рассуждал Лей, – и, принюхавшись, конечно, уже взяла след. Но Бормана они пока не нашли, о нем и свои ничего не знают. А вот его «бережно, как младенца», доставили сюда и скоро начнут трясти… как грушу. Сам виноват. Слишком много эмоций и коньяка. Ладно, – уговаривал он себя, – еще поглядим. Я вам еще устрою!»
Он наотрез отказался от всех уколов и потребовал немецкого врача.
И силы бороться, и ирония над врагами и собой, и даже задор – все имело сейчас один источник: Маргарита! Ее присутствие здесь было любезностью американской стороны. Таких «любезностей» будет, по-видимому, еще немало. До поры.
Роберту нужно было как можно скорей объяснить Маргарите все происходящее, а затем вместе принять решение. Вместе! Впервые за все годы их любви он не ощущал в ней твердыни сопротивления, которую ничто не смогло сломить. «Теперь вместе… всё только вместе. Обещай», – попросила она, и он не сказал «нет».
По подсчетам Деница, чтобы вывести армии, противостоящие советским войскам, и беженцев из Восточной Германии за англо-американские позиции, требовалось восемь-десять дней. Для этого нужно было продолжать сражаться хотя бы между Гамбургом и Лауэнбургом, то есть «держать открытой дверь» для всех бегущих от русских в Шлезвиг-Голштинии. Нужно было срочно сдать Западный фронт, но сдать его не играющему в политику Эйзенхауэру, а более независимому Монтгомери. И тот принял от немцев предложение о чисто военной сдаче в Северо-Западной Германии, Нидерландах и Дании, этим нарушив договоренность между союзниками требовать от германского верховного командования капитуляции всех вооруженных сил. Соглашение о перемирии вступило в силу 5 мая, в восемь часов утра.
Дальше свою партию сыграл Эйзенхауэр. Когда Дениц предложил ему принять «безоговорочную частичную» капитуляцию остальных еще воюющих на Западном фронте германских армий, он гневно потребовал «капитуляции на всех фронтах всем трем великим державам». И пригрозил американскими бомбами захлопнуть «дверь в Голштинии».
