Попытки связаться с бункером делались постоянно. Лей, сидя с телеграфистами и наплевав на деликатность, вдоль и поперек изучил переданное ему Магдой для Гарольда письмо. Роберта бросало то в жар, то в холод от этих твердо, красивым почерком выведенных строк:
«Мой дорогой сын! Мы уже шесть дней живем здесь, в этом бункере. Здесь все мы: твой папа, пять твоих маленьких сестренок и братишка и я, – закончим свою жизнь как национал-социалисты, единственно возможным и достойным способом… Мир, который настанет после ухода фюрера и национал-социализма, не стоит того, чтобы в нем жить; поэтому, уходя из жизни, я возьму с собой и детей. Им будет плохо в той жизни, которая настанет после нас; поэтому милостивый Бог простит меня за то, что я сама дам им избавление… Дети ведут себя чудесно! Они обходятся без всякой помощи в этих странных обстоятельствах. Сами укладываются спать, сами умываются, сами кушают – и всё без плача и хныканья. Бывает, что снаряды рвутся прямо над бункером, и тогда старшие прикрывают собой младших… У нас теперь только одна цель: быть верными фюреру и умереть вместе с ним; ведь то, что мы можем окончить жизнь рядом с ним, – это милость судьбы, которой ни в коем случае нельзя пренебречь!.. Каждый человек должен когда-то умереть, и кто знает, что лучше: жить недолго, но достойно и умереть мужественно или терпеть долгие дни позора и унижений!..»
Конечно, Магда писала это, не зная, как будет добираться до Гарольда это письмо, через чьи руки к нему попадет… и все же Роберту было страшно. Он твердо решил, что вылетит в Берлин.
Связи по-прежнему не было. Наконец из Берлина добрался-таки курьер (как потом выяснилось, единственный из четверых посланных) – чиновник Министерства пропаганды Лоренц, с экземпляром завещания Гитлера. Этот экземпляр предназначался для вечного хранения в будущем музее истории нацизма, в Мюнхене. К нему было приложено своеобразное «послесловие» от Йозефа Геббельса:
«Бредовые планы предателей омрачили эти критические дни войны; теперь для меня единственно возможное решение – держаться вместе с фюрером до конца, до самой смерти. Таким путем я хочу сослужить службу немецкому народу и его будущему. Наступают тяжелые времена, и теперь хороший пример может оказаться еще важнее, чем обычное мужество. Исходя из этого, я объявляю от себя лично и от имени моей жены и детей о нашем непреклонном решении не покидать столицу рейха даже в случае ее падения и кончить жизнь на стороне фюрера, потому что для меня жизнь вне службы фюреру и не на его стороне не имеет никакой ценности.
29 апреля, 1945, 5.30 мин. утра. Берлин
Йозеф Геббельс»
Лей полчаса вытряхивал из полумертвого от усталости Гейнца Лоренца хотя бы какие-то сведения о Геббельсах. Но Лоренц покинул бункер двадцать девятого, в седьмом часу утра, фюрер был еще жив и здоров…
– Фюрер сказал, что, даже если его самого уже не будет в живых, генерал Венк сумеет вызволить тех, кто останется, – из последних сил припоминал Лоренц под нажимом Лея.
С Венком удалось установить связь: генерал сообщил, что сегодня к нему подтянулись последние части 9-й армии. Обе армии обескровлены; против русских танков у него ничего нет. Зато есть несколько тысяч беженцев, которых нужно кормить…
– Венку я приказывать не стану, – уныло сказал Дениц. – Теперь все, что бы он ни сделал, будет подвигом.
Лей велел подготовить себе самолет.
Попытки остальных отговорить его ни к чему не привели. «Ты, Роберт, тешишь сам себя», – сказал ему Вальтер Функ. «Лей – это вечная головная боль», – повторил свои же слова Гиммлер. Грейм и Дениц активно пытались убедить Лея в невозможности добраться до Берлина по воздуху.
– А по земле вам туда точно не попасть, несмотря ни на какой камуфляж, – сказал Грейм.
– А вам какое дело?! – вдруг сорвался на него Лей. – Вы лучше займитесь вашими прямыми обязанностями! Вы дали клятву фюреру! Я знаю. Вот и выполняйте свой долг – арестуйте этого господина! – он указал на усмехающегося Гиммлера. – Фюрер вам это приказал! А вы поклялись!
Грейм и Гиммлер смущенно переглянулись. Дениц примиряюще поднял обе ладони:
– Господа, господа, не будем… Мы теперь должны думать о том, как идти вместе с западными державами и сотрудничать с ними. Мы должны быть все едины в наших устремлениях. Поэтому не будем…
– Мы-то и не собирались, – насмешливо перебил его все слышавший Шпеер. – А вот на нашего товарища, похоже, нашел стих вывернуть нас всех наизнанку! Сейчас он примет одну из своих знаменитых поз и займется каждым. Здесь очень удобно говорить правду. А главное – вовремя! Но, на мой взгляд, доктору Лею следовало начать с фюрера и тогда, когда это еще имело смысл.
– Если бы я говорил всю правду фюреру, то вы, господин Шпеер, под эту правду выкачали бы из немецких рабочих последнюю кровь!
– Роберт, прекрати! В конце концов, ты ведешь себя просто непорядочно, – вмешался Функ. – У нас у каждого есть основания устроить истерику.
– Я сейчас уберусь отсюда, – ответил Лей. – Я только прошу меня больше не задерживать.
– Куда… остановись, безумец! – бросился за ним Функ.
