Капитуляция была уже подписана, и в Германии установилась не то чтобы тишина, а, скорее, молчание – настороженное и угрюмое безмолвие хозяев, в доме у которых слишком много незваных гостей.
Юго-восточнее Швеннингена американские саперы сняли четыре мины, и Лей направился к грузовику, чтобы ехать через поле к подземным хранилищам. У машины его догнал американский сержант и сказал, что поведет грузовик. «Вы камикадзе?» – осведомился Лей. Сержант пожал плечами: «Вот уж нет! Начальство полностью вам доверяет».
И в самом деле: цепочка грузовиков сразу выстроилась за головной машиной и потянулась к реке. Американцы вскоре оценили способность немцев к камуфляжу. Бункеры были выстроены и замаскированы так, что до конца света могли бы оставаться никем не обнаруженными.
Доктор Лютц, вошедший в одно из хранилищ вместе с Леем, попросил позволения взять себе один ящик с медикаментами для беженцев. Американский полковник, руководящий разборкой и погрузкой складов, заглянул в ящик и, поворошив лежащие сверху коробки с таблетками, кивнул.
Бо́льшую часть основательных запасов продовольствия отправили в Штутгарт и Нюрнберг; несколько грузовиков выехало в Тутлинген, маленький городок, возле моста через Дунай, где скопилось много беженцев. Дальше бежать было уже некуда, да и незачем: люди ждали отправки домой.
Пока американцы прямо на железнодорожной станции раздавали беженцам продукты, Лей перешел через пути и присел отдохнуть возле аккуратно подстриженных кустов акации. Трава здесь была как шелк; от нее тянуло чем-то опьяняющим. Он погладил ее ладонями; потом лег на живот, положив голову на согнутые руки, и стал вдыхать этот запах, сразу заполнивший его голову и грудь. В прежние годы он едва ли позволил бы себе такое публичное «расслабление»: за двадцать лет он чересчур привык быть в центре внимания, где бы ни появлялся. Однако теперь, в царящих повсюду хаосе и общей озабоченности, решил побыть частным лицом. Американцы не выпускали его из виду, но на них ему было наплевать.
Позже, возвратившись в Фридрихсхафен, Роберт признался Маргарите, что таким способом хотел и проверить кое-что. Лежа ничком на траве, он быстро ощутил, как к нему стягивается вниманье. Люди подходили по одному, целыми семьями; многие вылезали из вагонов и присоединялись к собирающейся толпе. Американские охранники тут же сделали попытку протиснуться к Лею, но один беженец, по виду совсем старик, с неожиданной силой оттолкнул американца. Солдат выругался, но стерпел, однако, получив пинок от мальчишки лет пятнадцати, вскинул автомат.
Лей кожей чувствовал что происходит, но медлил подняться. «Нет, стычки я бы не допустил, – рассказывал он Маргарите, – но у меня было такое ощущение, словно мое порядком запущенное тщеславие приятно почесывают». Наконец он встал и попросил подоспевшего офицера успокоить своих парней и дать ему четверть часа поговорить с беженцами. Он догадывался, какие вопросы ему зададут.
– Это правда, что фюрер умер?
– Правда. Фюрер погиб в Берлине, в бою.
– Что теперь с нами будет?
– С вами все будет хорошо. Нужно только потерпеть немного.
– Что же нам делать?
– То же, что всегда делали немцы, – работать.
– Почему вас держат в плену? За что? Чем вы виноваты?
– Виноваты мы все в одном – в том, что проиграли войну. Для политиков проигрыш – преступление.
– Вы сказали – потерпеть… Опять? Мы много лет терпели, до тридцать третьего года. А после начали жить!
– Теперь опять придут евреи и всё отнимут?
– Нет, этого больше не произойдет. Так, как прежде, во всяком случае. Евреям нужно дать собственное государство. Этот вопрос будет решен.
– Но за что же судить вас? Вы не военный и не из СС. Мы вас любим. Мы хорошо жили.
– Почему мы проиграли войну?
– Потому что слишком хотели быть сильными, слишком верили в себя. И мы должны оставаться такими!
«Я говорил с ними долго. Мой полковник уже начал нервничать – людей собралось очень много… И ни одного упрека, Грета! Веришь – ни одного. Правда… позже, уже у машины, меня догнал паренек лет двадцати и спросил, как я считаю: чем частная жизнь отличается от общественной, то есть, к примеру, жизнь семьи – от жизни государства? Было видно, что его этот вопрос очень волнует. Я ответил, что все дело в количестве принципов: в частной жизни их может быть несколько, а в политике один – выгода. Он совсем разволновался и спросил: «Значит, вы так строили наше государство? А если попробовать, как в семье, по нескольким: не убий, не укради, защити слабого, поделись с тем, кто нуждается?!» Я ему ответил: знаешь, парень, ты молод, найди таких же и попытайся. Но вернись я на тридцать лет назад, ничего не стал бы менять. Придержал бы только свое отвращение к евреям. Эта нация спровоцировала в нас немцах психоз ненависти к себе и через это самовозродится».
– И… это… вы бы не стали менять? – кивнул куда-то парень.
