В Швандорфе они приземлились в сумерках. Над западной частью городка поднималось блеклое зарево. На лобовые стекла отъехавших от взлетной полосы машин изредка налетали крупные клочья гари. Машины неслись по безлюдным улицам к нарастающему шуму, который уже можно было разложить на характерные звуки: вой сирен, автомобильные гудки, тарахтенье тяжелой техники, крики взбудораженных произошедшим людей…
– Диверсия… Нацисты-фанатики. Четырьмя взрывами разнесло цеха, весь завод – сплошные завалы, – объяснял запыхавшийся американский капитан, оперативно подогнавший к месту взрыва тягачи.
– Когда? – только и спросил Гаррисон.
– Около часа назад. В цеху как раз собрали рабочих, – стал объяснять капитан. – Они там все под завалами… Чистая диверсия! Эти немцы – тупицы! Им объяснили, что завод будет кормить своих! А они… Вы бы видели, с какими лицами они там стояли – даже те, что пришли! Целый месяц по мелочам здесь пакостили, а теперь вот…
– Где вы видели… их лица? Вы что, были там? – резко спросил Лей, указывая на развороченные стены.
Капитан оглянулся на него с удивлением. Лей говорил без акцента; капитан не признал в нем немца и не понял, отчего этот человек с такой злостью выплевывает слова.
– Да, я был. Вышел за минуту до взрыва. Килограммов сто тротила рвануло, не меньше.
Пожарные сбивали пламя, но оно продолжало вырываться наружу из-под завалов, и было ясно, что все находившиеся там давно уже превратились в пепел.
– Прямо как в печи, – вырвалось у одного из офицеров, стоящих возле машин.
Лей сел обратно в «виллис» и захлопнул дверцу. Все посмотрели на него.
Через полчаса Гаррисон заглянул к нему сказать, что Маргарита уехала на радиостудию, чтобы по местному радио обратиться к жителям города с просьбой прийти и помочь расчищать завалы.
Лей сидел, опустив голову на руки, и не двигался. Гаррисон помедлил. Он ощущал тяжесть на сердце. «Сами виноваты» – хотелось бы ему чувствовать сейчас по отношению к немцам. Но не получалось.
– Когда начнут собираться жители, вы должны обратиться к ним и объяснить ситуацию, – сказал Гаррисон Лею. – Здесь их слишком много, они могут представлять опасность.
– Оставьте меня в покое, – был глухой ответ.
Городок начинал оживать. Со всех сторон потянулись люди с лопатами, кирками и тачками. Маргарита нашла верные слова. Сейчас нужно было спасать оставшихся под завалами, работать вместе с американцами. А после – восстанавливать завод, восстанавливать все заводы… страну, их Германию, в которой им жить. «Мы еще будем очень счастливы», – закончила она.
«Мое уважение к немцам резко выросло в эту бессонную ночь, когда мы все боролись с огнем и разрушениями, – позже написал домой в Пенсильванию американский лейтенант Энди Уайт, – поскольку я своими глазами видел, как эти парни работают. <…> А как мужественны немки! Нам-то их расписывали вроде беленьких курочек, кудахчущих на своих чистеньких двориках. <…> Еще сдается мне, немцы начинают прозревать. Одна пожилая немка, которой вынесли из-под завала раздавленное обгорелое тело ее сына, сказала бывшему профсоюзному вождю Роберту Лею, который находится у нас в плену, что это из-за них, таких, как он, фанатиков, погиб ее мальчик. “Будьте вы прокляты!” – крикнула она ему. Еще несколько человек поддержали ее. Лей после этого залез обратно в машину и больше оттуда не выходил».
Кто-то из команды Гаррисона напрямую докладывал Даллесу. Шеф этого уже и не скрывал. Утром он связался с Гаррисоном, сказал, что обо всех «нюансах» знает, что момент удобный и Лея нужно «брать в капкан». «Все сложилось или тобой, Джонни, сложено очень удачно, – подбодрил он мрачного полковника. – Выходи на финишную, по плану. Но не разговорами. Они не преждевременны, они не нужны».
А Гаррисона – странное дело – тянуло как раз на «разговоры». На фоне огромной правоты своей родины собственная, отдельная вина за случившееся не должна была бы его трогать. Как и необъятная вина немцев и их вождей могла бы прикрыть собою все мелкие, частные «нюансы». Но совесть живет по иным законам.
Гаррисону казалось, что его понимает одна Маргарита. Уже не раз он ловил себя на том, как его мысли невольно притягиваются, точно к внутреннему магниту, а взгляд стремится к магниту внешнему… А имя у обоих одно – Маргарита. Он думал о ней часто и подолгу; думал по обязанности, по работе, но именно в эту смутную ночь вдруг признался себе, что думает потому, что хочется. И смотрит оттого же.
Недавно он видел сон. На краю леса капкан с хрустом защелкивает лапу матерого волка, а его волчица, на мгновение разжав капкан зубами, успевает сунуть туда и свою лапу. Затем, тесно прижавшись боками, оба зверя, как одно существо, проворно, на шести лапах, уходят в родную чащу. Проснувшись, Джон только подивился несуразности иных сновидений. Но образ уходящего в лес шестилапого и сильного зверя застрял в мозгу.
