Сегодня в полдень он мельком видел Лея на пляже, возле ручья, в полном блаженстве и расслаблении. Рядом лежала одна из «массажисток», коллега Гаррисона Патриция Смит – «Кэнди», и читала ему вслух детективный роман. А через три часа Лей переместился на несколько метров ниже по течению, на травку; теперь с ним прохлаждалась другая «массажистка» и медсестра – «Кид» (лейтенант Джоан Эндрюс), раскрасневшаяся и счастливая. Она резала ножичком персик, отщипывала виноградины и поочередно клала Лею в рот. Он лениво жевал. Под небрежно наброшенным полотенцем оба были, конечно же, голые. Всего за пару недель Лей сумел не только совершенно заморочить обеих девчонок, но и настолько дезорганизовать охрану, что ее пришлось сменить.
После разговора с шефом Гаррисон сказал Патриции, чтобы она тоже собиралась.
– А Кид? – задохнулась та.
– Детка, что с тобой происходит? – дружелюбно осведомился полковник.
– А Кид… она останется? Останется?! – подступала Кэнди.
– Обеих уберу, к чертовой матери! – рявкнул Гаррисон. – Устроили тут бордель! Вы офицеры или шлюхи?!
Все было очевидной и затянувшейся бессмыслицей. И только мысль о Маргарите ломала всю эту логику скольжения в пустоту и встряхивала сознание Джона простым вопросом: любит ли она его?
С этим вопросом он и полетел в Нюрнберг, формально, чтобы показать ей список обвиняемых и проект устава Международного трибунала, который страны-победительницы собирались учредить в течение первой недели августа, на самом же деле – чтобы увидеть ее.
Гаррисон привез и проекты обвинительных заключений против двадцати четырех человек. Он надеялся, что Маргарита ознакомится с ними постепенно, в щадящем для себя режиме… А она, пробежав глазами документы, позвала детей. Прямо при нем, полковнике спецслужб США, она вслух прочитала сыну и дочери список обвиняемых, а затем пункт 2 из раздела о целях оккупации Германии, статьи «Политические принципы»:
«Убедить немецкий народ, что он понес тотальное военное поражение и что он не может избежать ответственности за то, что он навлек на себя, поскольку его собственное безжалостное ведение войны и фанатическое сопротивление нацистов разрушили германскую экономику и сделали хаос и страдания неизбежными».
Затем, положив листок в папку с остальными документами, протянула ее сыну. Мальчик взял, и они с сестрой ушли. Гаррисон был потрясен. Несколько минут он пытался подобрать слова для начала разговора. Здесь, в Нюрнберге, где союзники договорились провести небывалый в истории процесс над «главными военными преступниками нацистской Германии», ей, сестре «номера два» и жене «номера четыре», надлежало существовать очень тихо, не привлекая к себе внимания. Однако она и тут оставалась собой: работала в родильном доме и в городской управе, а двойняшки – в архиве бывшего Трудового фронта, помогали восстанавливать документы.
Она сидела перед Гаррисоном, держа на коленях белый халат, который только что сняла, выйдя из машины. Светлые волосы, целый день упрятанные под косынкой, отдыхали на плечах; веки были полуопущены; грудь дышала медленно, тоже отдыхая. День и ночь за ней охотились журналисты, но все их атаки умело отбивала верная Джессика.
– Джон, я благодарна вам за то, что вы снова стремитесь проявить деликатность, – начала Маргарита. – Но теперь для нас, немцев, наступило время прямых вопросов, на которые мы обязаны отвечать. Я готова.
– Маргарита… – он все же запнулся.
Она подняла и снова опустила глаза.
– Маргарита, я только хочу понять вас. Казна нацистской партии могла бы послужить восстановлению Германии. Если бы ваш муж поступил с ней так, как с сейфами, это было бы гарантировано. Вы имеете на него огромное, решающее влияние, но в данном случае не используете его. Почему?
Она снова подняла глаза и не опустила.
– Потому что… потому что люблю мужа больше Германии. Больше всего.
Гаррисон почувствовал, как в нем, подобно взорванному дому, тяжело оседает надежда. Он понял, что проиграл, – отдельное, «частное» поражение на фоне общих побед.
Позвонил Даллес с веселым рассказом о том, как его «подопечный» славно проводит время, купаясь с «нимфами» в ручье и слушая Орсона Уэллса.
– Уверяю тебя, он вполне созрел для приятных перемен, – бодро информировал шеф. – Я не вмешиваюсь, как ты просил, но поторопись! Мы должны сделать официальное заявление. Русские и англичане уже нервничают, требуют полный список наличности. Поторопись, старина!
«Вы слишком рано почувствовали себя хозяевами в стране, которой не понимаете», – вспомнился Джону упрек Маргариты.
После прямого отказа Роберта Лея передать американскому правительству золотой запас НСДАП (и переехать с семьей в Соединенные Штаты) полковник спецслужб Джон Гаррисон подал в отставку, взяв на себя ответственность за провал порученной ему операции.
В эти же дни журналистка Джессика Редсдейл получила сведения о точном местонахождении Лея на конец июля 1945 года. Из того же источника она узнала и о том, что с 27 июля к нему начали активно применять психотропные препараты.
