Зная, чем рискует, Джессика не молчала ни одного дня. 4 августа американские газеты вынужденно оповестили мир о том, что нацистский преступник Роберт Лей, скрывавшийся в Баварских Альпах под чужим именем, пойман и разоблачен.
«…В альпийском костюме, при батарее из пустых бутылок, проводил время этот известный деятель, надеясь укрыться за поддельными документами на имя доктора Дестельмайера. Застигнутый врасплох, в полупьяном виде, в горном охотничьем замке, он всячески пытался вывернуться, отрицая собственную личность, но был полностью разоблачен», – писали газеты. Одна из заметок заканчивалась словами: «Вы проиграли, доктор Лей!»
6 августа американцы сбросили на японский городок Хиросима первую атомную бомбу.
Через фильтрационный лагерь Оберурзель под Франкфуртом, где сейчас находилась ставка Эйзенхауэра, пропускали почти всех бывших вождей Третьего рейха, предназначенных для доставки в Нюрнбергскую следственную тюрьму. Американские власти на несколько часов собрали их в большом зале комендатуры, точно на смотр – бессмысленный, поскольку все процедуры уже были пройдены ранее и оттого еще более унизительный.
– Очень рад вас видеть, – приветствовал каждого входящего в зал полковник Эндрюс, начальник Нюрнбергской тюрьмы. – Прошу, проходите, располагайтесь.
«Располагаться» здесь было негде: вдоль стен стояло лишь несколько коротких и узких скамеек, на которых всем даже места не хватило бы. Одну тут же целиком занял Функ, сказав, что у него болят ноги; на других разместились Шахт, фон Папен, фон Нейрат и Кальтенбруннер; остальные предпочли остаться на ногах. Фон Риббентроп стоял у стены, чуть склонив вперед голову, точно так, как прежде стоял на дипломатических приемах, олицетворяя достоинство и такт. Штрайхер бегал у окон, то и дело что-то высматривая на улице. Геринг размашисто вышагивал, выписывая сложную траекторию с острыми углами. Дениц тоже ходил, и оба прилагали массу усилий, чтобы постоянно находиться в максимальном отдалении друг от друга. Фон Ширах задумчиво глядел в окно и, казалось, весь ушел в воспоминания. Тем не менее именно он первым повернул голову в сторону двери, в которую вошел Роберт Лей. Остальные почти не отреагировали на появление коллеги, которого не видели около четырех месяцев. С Леем поздоровались только фон Нейрат, Шахт, Риббентроп; четко, по-военному, кивнули Йодль и Дениц. К нему подошел один фон Ширах и протянул руку.
– Я рад, что вы с нами, – сказал он и смутился.
– А где мне быть? – буркнул Лей, мрачно оглядывая соратников. Он не ожидал такого приема.
Может быть, впервые в жизни, подъезжая сегодня к Оберурзелю, Роберт ощутил даже какое-то подобие тепла в груди от мысли, что сейчас увидит своих – и на тебе: такая встреча! Вместо тепла сразу появился озноб; начало слегка поколачивать. Он отошел к свободному окну и стал смотреть на шевелящиеся от дождя и ветра кусты вдоль дорожки, по которой только что шел сюда совсем с другим чувством.
– Вам нездоровится? Возьмите мою куртку, – предложил фон Ширах и сам накинул ему куртку на плечи.
Никогда прежде Бальдур фон Ширах не допустил бы подобной фамильярности, но теперь он сделал это, бросив вызов.
– В чем дело? – резко спросил Лей.
– Они думают, что вы… выдали американцам… Одним словом, будто бы вас за это… – зашептал Ширах.
– Спихнули в общий отстойник? – еще громче бросил Лей. – Кто так думает?
– Лично я спорил, – воскликнул Функ, спуская ноги со скамейки. – И, как это очевидно, оказался прав.
– Ничего не очевидно! – остановившись посередине комнаты, взмахнул рукой Геринг. – Откуда мы могли знать?! По тому, что доносилось, очень даже не очевидно!
– Сомнения в самом деле возникали, – нервно пояснил Ганс Франк, тоже подходя к Лею. – Но я верил… просто ждал. Похоже, они с вами поработали?
Лей, закутавшись в куртку, снова отвернулся. Он понял, в чем его заподозрили. Скулы крепко свело обидой.
Все чувствовали себя неловко. Только на лице Альберта Шпеера было написано удовлетворение. Еще мог порадоваться Кальтенбруннер, который всех здесь считал предателями, а Лея – в первую очередь. Кальтенбруннер, однако, не радовался и вообще не следил за происходящим. Он сидел у стены, откинув голову и закрыв глаза. Последнее время его мучили такие головные боли, что мутилось сознание. Геринг, напротив, ощущал себя бодрым и полным сил; негодование в нем бурлило и пузырилось, как вулканический кратер; негодование было доминантой его чувств и распространялось на всё.
Геринг уже собрался энергично первым подойти к Лею, хлопнуть его по плечу и высказаться по поводу говнюков американцев, которые «всем им врали», но его опередил Штрайхер. Он сказал, что американцы «суки», однако своей цели не достигли: не сумели-таки внести «раскол» в их ряды, но что и сами они «хороши», хотя никто «по-настоящему не поверил», просто их всех насторожила история с исчезновением Бормана и со вскрытыми сейфами… Штрайхер сделал паузу, видимо, ожидая от Лея каких-то объяснений, но, не дождавшись, закончил тем, что за всех извинился.
