Гесс находился в плену с 10 мая 1941 года, с момента своего приземления на поле возле имения лорда Гамильтона Дангевел-Хаус в Шотландии. За эти годы он сменил несколько мест пребывания: от Тауэра до тюремного лагеря Мейндифф-Корт и несколько «пограничных» состояний, к которым здесь, на родине, добавилась еще и полная потеря памяти. Однако его первое письмо Эльзе из Нюрнберга заключало в себе и такие строчки: «Немногим было дано, как нам, с самого начала принять участие в развитии уникальной личности в радости и печали, заботах и надеждах, любви и ненависти, во всех проявлениях величия – и со всеми ее малыми человеческими слабостями, которые и делают человека любимым».
И дальше, цитата из Ницше: «Я люблю тех, кто, подобно тяжелым каплям дождя, срывающимся с тяжелых свинцовых туч, извещают о приближении грозы и, как предтечи, падают на землю»[2].
В Нюрнберге полковник Эндрюс сразу наткнулся на такое железное сопротивление со стороны бывшего заместителя фюрера, что вынужден был обратиться за помощью к американскому психиатру майору Дугласу Келли, и тот провел отвлекающий маневр: устроил Гессу свидание с Герингом для «восстановления памяти».
Их посадили друг против друга, и главный следователь с американской стороны полковник Аллен, кивнув на Геринга, спросил Гесса, знает ли он этого господина? Гесс прищурился и как будто напрягся.
– Ты что? – фыркнул Геринг. – Меня не узнаешь, что ли?
Дальше разыгралась следующая сцена: Гесс стоял все той же железобетонной стеной; Геринг, все больше возбуждаясь, забрасывал его воспоминаниями о пережитых вместе событиях, сценах, перетряхивал знакомые обоим подробности, имена… Но все разбивалось и отскакивало назад к недоумевающему взвинченному Герингу. В конце концов он сдался и махнул рукой. Поверил он Гессу или нет – сказать трудно, однако после этого свидания несколько дней пребывал в крайне подавленном настроении.
Вторым было свидание с Карлом Хаусхофером, и, конечно, оно сильно отличалось от первого.
Хаусхофер только недавно узнал о гибели своего сына Альбрехта, расстрелянного по личному приказу Кальтенбруннера в последние дни войны. Национальный режим, это живое воплощение его геополитических доктрин, рухнув, раздавил старику душу, а встреча с Гессом, которого Карл любил не меньше родных сыновей, перечеркивала последнее, что еще жило в нем – воспоминания.
Карл говорил об Эльзе, о семилетнем Буце, о Маргарите и племянниках, о письмах из Англии, которые Эльза давала ему читать. Говорил долго, забываясь сам, вглядываясь в зеленые глаза Рудольфа, в которых, казалось, вот-вот вспыхнет искра памяти. Только эти глаза еще и оставались прежними; сам Гесс весь словно высох изнутри и постарел на двадцать лет.
– Я всегда всё читал в твоих глазах, Руди… Вот и теперь мне кажется, они оживились и говорят со мной, – точно умолял Хаусхофер.
– Мне очень жаль… Но ваши слова, к сожалению… ничего для меня не значат, – с виноватым выражением, но твердо отвечал ему Рудольф Гесс.
Выходя, Хаусхофер услышал тихое и бесстрастное, но все сказавшее ему «простите».
В конце осени Карл Хаусхофер вместе с женой (еврейкой) Мартой, руку которой столько раз почтительно целовал частый гость в их доме Адольф Гитлер, покончит с собой. Их тела найдут в парке возле ручья, тронутого первым морозцем наступающей зимы.
На свидания с Гессом приводили фон Папена, фон Риббентропа, Розенберга, бывшую секретаршу Хильду Фат, которая расплакалась… Гесс держался стойко. Он проявлял готовность к сотрудничеству, казалось, искренне стремился помочь, был вежлив и внимателен.
Мнения психиатров разделились, как это было и в Англии. Доктор Кеймрон, специалист по нарко– и электрошоковой терапии (будущий автор американской методики «промывания мозгов»), который начал «работать» с Леем еще до Нюрнберга, навестив того в камере, поделился с ним следующим предположением: настоящего Гесса казнили еще в 1941 году, по приказу Черчилля, а этот человек – самозванец, двойник, отсюда и странности в его поведении. Это был опасный ход. Американцы, по-видимому, согласились подыграть англичанам.
Кеймрону Лей ничего не сказал; но на следующем же допросе в присутствии двух следователей – британского и советского – заявил, что подлинность Гесса легко проверить: у настоящего Гесса на левом легком имеется дугообразный шрам от тяжелого ранения, полученного в 1917 году.
Через пару дней американский психиатр Келли, проводивший с заключенными тест Роршаха («чернильных пятен»), предупредил Лея, что ему также предстоят свидания с Гессом. Сообщив это, Келли принялся раскладывать перед Леем карточки с чернильными пятнами. Роберт ни в каких тестах не участвовавший, на этот раз не отвернулся и не послала Келли к черту с его чушью и даже что-то отвечал на вопросы, глядя, впрочем, мимо карточек, в сторону.
Свидание устроили в комнате для перекрестных допросов, большой и сегодня особенно светлой из-за лившихся в окна солнечных лучей.
