– Все еще хотите говорить? – произнес он сквозь зубы. – Я вас ненавижу, победителей! В чем ваша победа? В торжестве пошлости?! Чем ваши методы лучше наших?! Вы искалечили мой Кёльн, погубили Дрезден, утопили детей на «Густлофе»! Мы уйдем, но с чем вы останетесь? С вашим поганым долларом? С перспективой черномазой Америки? С ожиданием третьей мировой? Если евреям дать точку опоры на хорошей земле, так они стравят ислам с остальным миром… А мусульмане – это не мы, с нашей чувствительностью и сентиментализмом!
Гилберт сел на стул и так же, как Лей недавно, положил на колени руки, крепко сцепив пальцы:
– Я не умею смотреть на вещи так мрачно. Я по профессии оптимист.
– Ненавижу вторичные профессии, – буркнул Лей.
– Что вы называете «вторичными»? – искренне удивился Гилберт.
– Не было бы меня, не было бы и вас.
– Возможно. Собственно говоря… вы этим частично себе и ответили. Что же до перспектив… Для меня самый страшный образ мировой культуры это Кассандра. Можно задать вам вопрос?
Лей кивнул.
– За что вы не любите евреев? Лично вы?
– Один из прекраснейших людей, которых я знал, был сыном еврейки. Альбрехт Хаусхофер. Запомните это имя, – вздохнул Лей. – У моего младшего сына лучший друг – еврей. Славный, чистый мальчишка. Хорошо, я вам отвечу. Спрос не с евреев, а с Творца. Это он назначил их на гнусную роль. Я их ненавижу, сидя в зале, как зритель, увлекшийся сюжетом.
– А американцев?
Лей поморщился:
– Не нужно, Джон. Потом вы спросите о французах, англичанах, русских… Оттого что я выскажусь, стулья целее не станут. Я не ненавистник всех и всего. Меня давит совсем другое чувство. Но об этом после как-нибудь. Голова разболелась.
– У вас, по-моему, поднялась температура.
Лей в ответ улыбнулся. Потом рассмеялся неожиданно:
– Если это поможет устроить мне свидание с женой, то через пару часов у меня будет сорок четыре. Тогда, может, и бесплатно получится, а?
– Я позову к вам врача, – Гилберт поднялся.
– Бесплатно, Джон… слышите, бесплатно… – донеслось к нему уже из-за двери.
Проведя в Нюрнберге около двух месяцев, Джон Гилберт почувствовал, какой тяжелой может сделаться привычная и любимая работа.
Гилберт любил людей; он их жалел всякими. В американских тюрьмах он встречал такие дела и такие лица, после которых его, казалось бы, ничто уже не введет в затруднения. Гилберт знакомился с материалами дел тех, с кем ему предстояло здесь работать, но эти чудовищные материалы оставались лежать на столах следователей; люди же, за ними стоящие, не несли на себе печати содеянного, их лица не отражали пороков и вырождения души, подобно лицам рядовых уголовников. Странно выглядели здесь лишь их манеры, привычно выстраиваемая речь и сам строй их мыслей, забавно масштабных в трех-четырехметровой кубатуре камер. Вывести этих людей из их роли и перевести в другую – роль преступника, для всех общую, – такую задачу ставил для себя Джон Гилберт, когда соглашался на эту работу. Но как… как заставить их подходить к себе с общечеловеческими мерками – а иного способа нет, – если эти мерки, принципы, законы и есть то, с чем они боролись?!
По вечерам над Нюрнбергом висели туманы; вечера были еще теплыми. Нюрнбергцы в темноте натягивали проволоку поперек улиц; несколько американских машин уже попали таким образом в аварии. На стенах домов, смотрящих на тюрьму, к утру появлялись надписи красной или белой краской: «Хайль!», «Мы с вами, держитесь!», «Боже, храни Германию!» и черные свастики внизу. Это тоже была реальность, в которой жил теперь город-символ, всем миром принуждаемый переменить свою роль.
В нарушение инструкций Гилберт вышел из машины за три квартала до нужного ему дома и медленно брел вдоль развалин, пытаясь собраться с мыслями. Из этих развалин могли полететь в него камни, могли и выстрелить. Двое американских офицеров были ранены, вот так же вздумав прогуляться по ночному Нюрнбергу.
Кварталы копошащихся развалин… По ночам запрещено было работать на расчистке, но немцы все равно пробирались сюда, бродили с фонариками, похожие на души грешников в ожидании Суда Господня. «Под этим судом будем все мы, – говорил себе Гилберт. – И нас, победителей, также призовет к ответу Всевышний Судия».
В конце улицы два дома уцелело. Первый с глубокой трещиной в боковой стене был самым ближним к тюрьме жилым домом. К нему Гилберт и направлялся, чтобы поговорить с Маргаритой.
Встретила его Джессика, верный «цербер» на пути алчущих сенсаций собратьев по перу, которых она без церемоний выставляла отсюда вон. Но Гилберт был здесь желанным гостем.
Джессика что-то писала, устроившись у подоконника, ловя рассеянный свет от прожектора, укрепленного на военном грузовике, стоящем у дома. Поздоровавшись, она зажгла керосиновую лампу, быстро прощупав Гилберта тревожным взглядом, бросила «сейчас» и вышла в соседнюю комнату. Через пару минут она вернулась; за ней вошел мальчик, сын Маргариты и Лея.
– Извините, если это срочно… – начал он.
