Гесс, прямой, стройный, в форме люфтваффе, в которой четыре года назад покинул Германию, в высоких черных летных ботинках, стоял у стола рядом со своим охранником, к которому был прикован наручником, и смотрел на дверь. Вошел Лей со своим охранником. Всем четверым было велено сесть друг напротив друга. На предложение Лею задавать вопросы, тот только пожал плечами: «Зачем? Мне и так все ясно. Того же, что происходит с Рудольфом Гессом, ни вы, ни я не узнаете, пока он сам не захочет».
На этих словах губы Рудольфа едва заметно дернулись в усмешке. К счастью, никто, кроме Лея, на него в этот момент не глядел.
– Впрочем, мы могли бы кое-что попробовать, – неожиданно повернулся Лей к «публике»: – Например, проверить его эмоциональную память. Если бы здесь нашелся рояль или пианино, я бы сыграл два-три его любимых произведения. Руди, – обратился он к Гессу, – напиши названия и отдай этим господам, – он кивнул на двух психиатров – русского и француза.
Гесс, усмехнувшись, что-то написал на листке.
Эксперимент продолжили в тюремной церкви: здесь был инструмент и собралось около двух десятков человек: следователи и врачи от всех четырех сторон. Лей сел за рояль; рядом по-прежнему стоял прикованный к нему охранник.
Лей свободной рукой попробовал инструмент и насмешливо посмотрел на только что вошедшего Эндрюса, который на этот раз с трудом сохранил свою обычную невозмутимость. Активность психиатров представлялась ему бессмысленной, разрушала порядок и режим; Лей же его просто бесил. Этот человек имел наглость вести себя так, будто ничего не переменилось и всё по-прежнему готово подчиняться его воле. Тем не менее Эндрюс распорядился снять с него наручник, а охраннику отойти на три шага.
Лей играл Моцарта – «Маленькую ночную серенаду», Бетховена, Петра Чайковского: именно то и даже в той последовательности, в какой расположил эти произведения Гесс. В церкви была прекрасная акустика; Лей играл сдержанно, академично, как будто по обязанности. Закончив, сразу поднялся и уверенно попросил психиатров констатировать правильность своего знания музыкальных вкусов Рудольфа Гесса.
«Надеюсь, больше ни у кого не осталось сомнений», – бросил он фразу и театральным жестом протянул руку охраннику, стоявшему у рояля в одном наручнике. Всех привлекло выражение его лица, совершенно переменившееся.
Он и сам не сразу осознал того, что произошло.
Гесс или музыка? Музыка и… Гесс. Почти старик, с прямым твердым взглядом и кровоточащей душой… после четырех лет плена, двух попыток вырваться… Упрямый призрак без тени и отражения… Рудольф Гесс, оставшийся собой… А что со мной будет? Музыка только что отвечала.
Роберт полежал на кровати, привинченной к полу: здесь все было привинчено… Но лежать не хватило сил. Он начал ходить – от окна до двери: четыре шага туда, четыре обратно, натыкаясь на стул. Этот стул и прежде вызывал у него злобное чувство…
Заглянувший в его камеру на странные звуки охранник вынужден был тут же позвать на помощь, и только втроем солдаты смогли оттащить заключенного от железного стула, на который тот набрасывался, пиная его ногами, рыча и ругаясь. Подобные истерики уже случались здесь, и персонал имел ясные указания, как действовать в этих случаях.
Лея уложили на кровать, но, поскольку он перестал сопротивляться, не стали привязывать. Пришел врач со шприцем, однако и укола не понадобилось. Заключенный лежал с закрытыми глазами и дышал ровно: очевидно, сам справился.
Когда вечером к нему зашел тюремный психолог Гилберт, Лей поднялся и сел, свесив голову и положив на колени руки, как человек, только что проделавший тяжелую работу.
– Я попросил заменить вам стул, – сказал Гилберт. – Этот деревянный и не привинчен.
– Не боитесь, что я вашей «любезностью» разнесу кому-нибудь череп? – спросил Лей.
– Тогда меня отдадут под суд.
– Тем более.
Гилберт усмехнулся:
– Вы прекрасно владеете собой. Я это понял по тому, как вы играли.
Лей поднял голову:
– Устройте мне свидание с женой. Слышите, Джон? Любым способом! Если будет отказ, передайте вашему начальству: за одно – три! Оно поймет.
– Чего «три»? – нахмурился Гилберт, но тут же снова усмехнулся. – Я тоже понял. Меня посвятили. Я скажу.
Гилберт шагнул было к двери, но задержался:
– Хотите поговорить? – предложил он.
– Вы еврей? – последовал вопрос.
– Да.
– Из вашего суда ничего не выйдет! – Лей выпрямился и прислонился спиной к стене. – Точнее выйдет – одна ненависть к немцам и Германии на много лет. Это ваша месть за страх. Но я не хочу, чтобы и на мне отрабатывали эту перспективу. Меня на суде вы не увидите.
Гилберт все так же стоял у двери. Его голубые глаза внимательно слушали… Но не слова, а того, кто их в него выплевывал. «Профессионал, – невольно отметил про себя Лей. – Симпатичный парень». Сердце как-то неловко повернулось; в левом боку разлилась тягучая боль.
