Гаррисона очень не хватало в Нюрнберге. Но Гаррисон категорически отверг бы план «Фариа»: единственный оставшийся способ изъять Лея из Нюрнбергской тюрьмы – вынести вперед ногами, как описано у Дюма в «Графе Монте-Кристо». Но Гаррисон ошибался! Лей уже начал подыгрывать, мощно и убедительно. Если его жена действительно стремилась отсечь для своего мужа всякую возможность возвращения в политику, то теперь она этого добилась: теперь он Монте-Кристо. В чем же сомневается Гилберт? В том, что для страстно любящей женщины есть нечто более страшное, нежели сделаться вдовой?..
В тот же день Маргарите было разрешено навестить мужа в тюремном госпитале.
Свидание было коротким, в присутствии четырех человек. Но хотя бы одна правота Гилберта подтвердилась: температура у Лея упала и за тридцать восемь больше не высовывалась.
«…В больничной палате я, как старым друзьям после разлуки, радовался обычным вещам: зеркалу, вилке, горшкам с цветами… Первую ночь не снились уроды, а снился я себе сам… Стою в зале суда… сейчас должны объявить приговор – смертную казнь. Вдруг появляется дух, в стиле сюр, и сообщает, что он мой ангел-хранитель и наделен кое-какими правами. Например, он может прямо сейчас в зале превратить меня в семилетнего ребенка и таким образом оконфузить суд, а меня спасти от смерти. Оконфузить суд мне очень хочется, и я соглашаюсь… Я вижу себя семилетним, точнее сказать – себя в теле семилетнего. В Трибунале замешательство… Все понимают, что я это я, что все во мне прежнее, уже приговоренное к казни, но только маленькое. Смешно было глядеть, как они бегали, совещались… Но тут в зале я вижу тебя. Я спрашиваю своего ангела, может ли он мне кое-что вернуть. “Не могу, – отвечает, – жди, пока само вырастет”. Десять лет ждать? И на черта они мне! “А все можешь вернуть?” – спрашиваю. “Все могу. И виселицу в придачу”. В этот момент я по-настоящему испугался: вдруг он сейчас исчезнет, так же? как возник? и оставит меня семилетним. Я проснулся, кажется, с воплем: “Верни мне мое обратно!..”, потому что меня потом спрашивали что у меня пропало, где и когда… Здесь все друг друга подозревают: американские врачи следят за английскими, английские – за французскими и американскими. Русские самые квалифицированные; они напоминают наших, тех, что прошли войну, – своей универсальностью. Строгий русский хирург, выслушав, что именно у меня “пропало”, с усмешкой подписал “рецепт” на следующую порцию лекарства… в виде тебя.
Р. Л. 17:30. 04.10.1945»
Свидание разрешили повторить. До тюремных ворот Маргариту проводили дети: Генрих, Анна, двадцатилетняя Элен и восьмилетний Буц, который, узнав, что отец вернулся в Германию, упросил, чтобы и его взяли.
Прижавшись всем телом к ограде, мальчик как зачарованный смотрел на окна Дворца правосудия: ему казалось, что в каждом из них он видит своего отца.
Этот октябрь начался с дождей, но дни были теплыми, и повсюду сквозь обломки и мусор пробивалась трава, тянулись стебельки цветов; некоторые, самые сильные, даже рискнули раскрыться. Перед Дворцом правосудия чудом уцелела клумба, заложенная до войны из многолетников. С верхних этажей еще не разглядели, что в самом центре ее пламенеет аккуратная свастика из алых гераней. В Нюрнберг съезжались адвокаты, но никаких материалов не получали, хотя до начала процесса, назначенного на 20 ноября, оставалось всего полтора месяца. К тому же немцев-адвокатов ждал здесь «сюрприз» в виде американской практики судебного разбирательства, при которой судья бесстрастен и недвижим, как сама Фемида, а обвинение и защита грызутся, как два отвязанных пса. Все требования защиты передать ей материалы обвинения, впредь будут натыкаться на вопрос: «Какие именно? Назовите точно, что вы хотите получить» – что было равносильно требованию описать мебель в запертой комнате.
