Фюрер вышел к своему штабу через полчаса. Лицо было серым, точно его осыпала цементная пыль. Он даже не поднял ни на кого глаз. Он сказал, что остается в Берлине, что Берлин будет драться до конца. Что он сам готов умереть с оружием в руках и еще что-то, уже повторяясь, потом резко оборвал себя.
– Господа! Я больше никого не задерживаю, – произнес он, заканчивая это совещание.
Вечером, вернувшись в рейхсканцелярию, Лей спустился в бункер и увидел Гельмута и Хельгу – детей Геббельса, проскочивших по коридору за щенком Блонди, которого надлежало водворить на место.
– Пойдем, я покажу тебе, как мы устроились, – сказала ему Магда. – Довольно уютно, не правда ли?! – продолжала она, проводя его по комнатам. – Целых четыре комнаты для меня и детей, а Йозеф вон там, напротив спальни Адольфа.
– Долго ты собираешься здесь оставаться? – глядя в пол, спросил Лей.
– Пожалуйста, Роберт, я и так едва держу себя в руках…
Он закрыл дверь и придвинул к ней кресло:
– Магда…
– Роберт!..
Она повалилась на пол возле кроваток и зарыдала. Нужно было дать ей время. Лей подождал четверть часа.
Магда села на кровать, поправила волосы, подняла распухшее от слез лицо; в глазах не было вопроса:
– Роберт, я знаю, что ты хочешь мне предложить. Тебе… я бы их доверила. Но что будет потом, когда все кончится?! Что будет с ними? С кем они будут? Куда попадут? Что там с ними сделают? Какая у них будет жизнь?
– Мы не вправе решать за детей, Магда.
– Почему ты так говоришь?.. За Гретой ты признал это право. Она ушла от тебя, чтобы сохранить детей, а я вернулась… Мы обе с ней за них все выбрали. В тридцать девятом.
– У меня в Германии еще четверо.
– Дети Лея – это не дети Геббельса!
– Дети все одинаковы.
– Не лги! – вдруг закричала она, срываясь с места и ударяя кулаками ему в грудь. – Не смей мне лгать! Не смей! Лгать! Мне!.. Правила поменяются! Если моих детей и не бросят в печь как дрова, то жизнь у них будет такая, что я лучше задушу их своими руками, вот этими… руками… – она продолжала бессильно барабанить ему в грудь, как в стенку.
В дверь постучали. Лея вызывал к себе фюрер.
Гитлер принял его в спальне нижнего «этажа». Если бы не узкая кровать, застеленная грубым солдатским одеялом, и не две маленькие фотографии – матери и Ангелики Раубаль – в рамках, Лей не догадался бы о предназначении этой комнаты: так в ней было убого. Гитлер сидел на стуле у стола (здесь не было даже кресел); на такой же стул он кивнул Лею. Молча протянул листок с расшифрованной радиограммой.
22. 04.1945
Хуммелю, Бергхоф
С предложенным перемещением за океан, на юг, согласен.
– Я не хочу это обсуждать, – устало сказал Гитлер, когда Лей положил листок обратно на стол. – Борман все объяснит, конечно, он это умеет. Но мне это не нужно. Я решил. Борман останется в Берлине. А в Альпы улетите вы. Это приказ. Он тоже не подлежит обсуждению.
…В конце 44-го года около девяноста процентов всего партийного золотого и платинового запаса было переплавлено в особые слитки и размещено на территории «Альпийской крепости». «Секрет» партийного золота Гитлер разделил с Борманом и Леем: каждый из этих особо доверенных его соратников владел своей третью.
Тогда же, в декабре, во время одной из ночных бесед, Лей прямо спросил Гитлера, почему бы ему не разделить «секрет» пополам и не оставить при себе кого-то одного. «Потому что я пока не могу выбрать между вами, – ответил Адольф. – Борман лучше вас сделает техническую работу, но передать ему все карты и коды значило бы засушить идею в зародыше. А вы… сумеете».
Оба, конечно, хорошо помнили этот разговор. Похоже, теперь фюрер просто нашел повод?
– Я хотел задержать вас еще на день… Но лучше вам улететь сегодня. – Гитлер, приподнявшись, достал из ящика тонкую кожаную папку. – Здесь всё. Это мое… так сказать, «возвращение». Возьмите.
Лей взял папку и встал.
– Нет… подождите, – Гитлер снова пошарил в ящике. – Еще вот это… Достаточно только раскусить – конец мгновенный.
Крохотная капсула в папиросной бумаге.
Лей покачал головой:
– Спасибо. Но я никогда не понимал смысла… Без сознания ядом не воспользуешься, а в сознании я предпочел бы умереть от пули.
– Да, да, я тоже, – закивал Гитлер. – А у меня пропал ее браунинг, тот, помните? – вдруг пожаловался он.
Лей сунул руку за пазуху. Там у него, в потайных карманах форменных рубашек, всегда лежал маленький именной браунинг, словно приросший к его телу и сжившийся с ним за последние шесть лет.
– Как?.. – обомлел Гитлер. – Откуда?
– В сентябре тридцать девятого мне его передал гауляйтер Мюнхена Вагнер. Его нашли рядом с Юнити. Она из него стрелялась. Он именной – ко мне и вернулся.
– Она его у меня взяла. Тогда, перед тем, как… Господи! А я все перевернул в спальне! Чуть с ума не сошел!
Он бережно взял в обе руки «браунинг Ангелики».
– Он заряжен, – предупредил Лей.
– Да… да… – Гитлер совсем близко поднес его к глазам и все продолжал приближать. Лей с досадой отвернулся.
Гитлер плакал. Лей видел это второй раз: первый – после потери Гесса.
