– Вот! Ты попробуй так нарисовать, чтобы было видно, что это – тяжелая ткань, а кружева на шее – легкая. А они еще прозрачные. Представь себе, как рисовать прозрачные кружева. И кружева, и под ними кожа, и еще тень они отбрасывают. И движение – попробуй изобрази движение, попробуй покажи, что они не просто в дурацкой позе стоят, а танцуют.
Несколько минут Нина молча вглядывалась в картину, потом сказала грустно:
– Столько еще надо знать, чтобы достичь идеала своей личности. Для этого нужно все свои способности напрягать, а у меня не получается. Тебе хорошо, ты способный.
– Ты тоже способная, – возразил Костя. – А я это все знаю не из-за способностей. А потому что у меня мать – художник. Пойдем дальше, а то закроют скоро.
Из музея они вышли в сильную пургу. Пурга была низкая, поземная, снег кружил не выше пояса, но идти все равно было трудно, даже взявшись за руки. Они забежали в какую-то арку, и в полутьме, в тусклом свете забитого снегом фонаря Нина вдруг показалась Косте необыкновенно красивой, такой красивой, что он разом забыл про музей, про глупые вопросы, про щербинку в зубе и прочую ерунду. Она все смотрела на него снизу вверх, пристально, почти не моргая. Медленно-медленно он наклонился к ней, и так же медленно-медленно она опустила голубоватые веки с длинными редкими ресницами. Тогда он тоже зажмурился и прижался губами к ее мягким холодным губам.
Три недели спустя мать бросила мимоходом, на пути из кухни к себе в спальню:
– Пригласил бы свою девочку на чай, нам же интересно.
– С чего ты решила, что у меня есть девочка? – изумился Костя.
– С того, что у тебя уже три недели вид довольного кота, объевшегося сметаной, только что усы не топорщатся, – засмеялась мать.
Костя хихикнул смущенно, подумал: как все-таки здорово, что мать вот такая. Какая «такая» – он не мог даже себе объяснить, но твердо знал, что именно такая и нужна ему и есть для него самая лучшая.
Нина разволновалась, запереживала, спросила с опаской:
– Вы, наверное, всякими разными вилками кушаете, на скатерти, по старинному фасону? И говорите все время об умных вещах.
– Ага, и дома у нас красивей, чем в Эрмитаже, – засмеялся Костя. – Тебя же на чай зовут – какие ножи и вилки?
Но она все равно нервничала, звонила по нескольку раз на дню, выясняла, как одеться и что принести.
Чай пили в гостиной, как называла мать большую общую комнату. Нина сидела прямая, чопорная, к знаменитым эклерам из кафе «Норд», купленным матерью в ее честь, не притрагивалась, пока Костя не взял свой эклер рукой и не откусил сразу половину, нарочито громко чавкая.
Отец поднял бровь, мать засмеялась, Нина тоже хихикнула, взяла пирожное, деликатно откусила маленький кусочек.
– Когда я была маленькой, сладости делали в конфетных мастерских, – сказала мать. – При многих кондитерских были такие мастерские. Я прочитала в какой-то детской книжке, что шоколад растет на дереве, и думала, что эти деревья срубают и привозят в мастерскую, а там их распиливают на шоколадки. Представьте мое разочарование, когда мне позволили заглянуть в мастерскую.
– Мы в студенческие годы сами делали шоколад, – вдруг вспомнил отец. – Покупаешь на Сытном фунт шоколадного масла задешево, добавляешь орехи и сахар, нагреваешь, перемешиваешь, охлаждаешь – и готово. Простой процесс. У нас на факультете была холодильная камера, студенты пользовались. Исподтишка, конечно.
– А зачем сахар? – удивился Костя.
– Ты думаешь, сладость шоколадной плитки от шоколада? – вопросом на вопрос, как обычно, ответил отец.
Костя вздохнул, мать сделала едва уловимое движение рукой, отец добавил торопливо:
– У какао-бобов вкус терпкий, кисло-горький, вся сладость в шоколаде от сахара.
– Зачем тогда шоколад? – удивилась Нина.
– Во-первых, для текстуры – как идеальный заполнитель. Во-вторых, в сочетании с терпким вкусом шоколада сахар теряет приторность, вкус становится мягче, богаче. В-третьих, масло какао очень жирное, оно не только обогащает вкус, но и насыщает. И вызывает возбуждение сердечной мышцы, между прочим, поэтому влюбленные дарят друг другу шоколад, – докончил отец с легкой усмешкой.
Нина покраснела, Костя закатил глаза, мать предложила всем еще чаю.
После чая ушли в Костину комнату. Нина сказала удивленно:
– Какая комната у тебя странная, длинная и узкая.
– Это потому, что полкомнаты, – объяснил Костя. – Было три комнаты, а мы одну пополам разделили, половину – отцу под кабинет, половину – мне.
– Своя комната – это хорошо, – вздохнула она. – Мы с сестрой все время ругаемся. Раньше еще брат был, так вообще каждый день ругались, кто первый встанет.
– Какая разница? – удивился Костя.
– Кто первый встанет, тот в уборную идет одеваться, – снисходительно, как маленькому, объяснила Нина. – А кто остался – тот в комнате одевается, в комнате же удобнее.
Она прошлась по комнате, потрогала солдатиков на столе, почитала, наклонив голову, надписи на корешках книг на полке, сказала:
– Какой отец у тебя умный, сразу видно – ученый. А на пианино кто у вас играет?
– Мать в основном.
– А ты умеешь?
– Немного.
– Хорошо тебе.
Костя пожал плечами, предложил: