Отец и мать сидели на диване, отец сложил руки на коленях, мать накрыла его крупную широкую руку своей узкой, с длинными пальцами музыканта, ладонью. Отец смотрел в пол и беспрерывно раскачивался вперед-назад, вперед-назад, как выскочивший из табакерки чертик. Костю он не заметил, а мать заметила, улыбнулась слабой, едва различимой улыбкой. Человек в гимнастерке и синих брюках галифе, сидевший за столом спиной к Косте, развернулся и внимательно на него посмотрел.
– Это наш сын, – сказала мать, и Костя был рад, что она не назвала его по имени.
– Сядь, – коротко приказал военный.
Костя снял пальто, сел, автоматически отметил ромбы в петлицах – майор.
Военный продолжал писать. Было слышно, как царапает по бумаге неочищенное перо. Дописав, он встал, велел отцу:
– Подпишите.
Отец продолжал сидеть. Мать встала, потянула его за руку, подняла, подвела к столу. Он хотел что-то сказать, несколько раз открывал рот и собирал губы в трубочку, но слова не складывались, он махнул рукой, взял со стола ручку и, не читая, подписал.
– Вы тоже, – велел матери майор.
Не выпуская отцовской руки, она взяла со стола листы, принялась читать.
Майор крикнул:
– Никифоров, все собрал?
– Так точно, товарищ майор, готово! – ответил кто-то из отцовского кабинета.
Мать дочитала листы, положила их на стол, подписала левой рукой, все еще не отпуская отца.
Майор забрал листы, быстро просмотрел, бросил:
– Прощайтесь! – и вышел в коридор.
Мать подняла отцовскую руку и прижала к губам. Костя отошел к двери, уткнулся лбом в прохладное гладкое дерево. Кто-то тронул его за плечо, он обернулся. Отец, бледный, белее мела, с растрепанными волосами, почему-то в теплом лыжном костюме, стоял близко, почти вплотную и смотрел на Костю. Желваки его беспрерывно двигались под идеально выбритыми щеками, словно отец никак не мог прожевать большой кусок. По белому отцовскому лицу текла тоненькая красная струйка, и Костя испугался, что отца били, но, приглядевшись, понял: кровь течет из губы, отец прокусил себе губу. Подошла мать, молча стерла кровь тыльной стороной ладони. Отец обнял Костю, но быстро отпустил, вынул из кармана часы, протянул Косте и вышел из комнаты. Мать вышла следом. Костя сел на стул. Не было страшно, не было грустно, ни злости, ни раздражения, ничего не было, только одна тупая мысль билась в голове: «Как же так, как же так».
Утром Костя не пошел в школу, и мать не стала настаивать. Полночи они приводили в порядок перевернутую вверх дном квартиру, раскладывали по местам вытряхнутое из ящиков белье, расставляли сброшенные с полок книги, переносили вещи из гостиной в спальню. Мать сказала, что гостиную, скорее всего, отнимут, поэтому лучше забрать книги, ноты и картины заранее.
– А мебель? – спросил Костя. – А пианино?
Мать слабо улыбнулась и развела руками. Разговаривали они только по делу, говорили друг другу негромкими нарочито спокойными голосами: «Смочи тряпку» или «Подвинь стул, пожалуйста», словно ничего важнее на свете не было, чем стирать пыль с картинных рам и укладывать ноты в коробку.
Под утро разошлись по комнатам, Костя повалился, не раздеваясь, поверх одеяла и так лежал, даже не пытаясь уснуть. Думать он тоже не пытался, просто лежал и смотрел, как бегают по потолку слабые рассветные тени. Почувствовав непривычный травянистый, смолистый запах, он встал и заглянул в спальню. Мать сидела на кровати, поджав ноги, как индийский божок, и плотно завернувшись в кружевную шаль, давным-давно подаренную отцом и очень ею любимую. В руке она держала тонкую темную сигарету в длинном, узком мундштуке. Увидев Костю, она сделала странный жест, словно собиралась спрятать сигарету под шалью, но передумала.
– Разве ты куришь? – спросил изумленный Костя.
– Иногда, – сказала мать. – Редко.
Рассветный луч пробежался по комнате, блеснул на щеках матери, и Костя понял, что щеки у нее мокрые. Он сел рядом с ней на кровать, мать вдруг уткнулась головой в его плечо, всхлипнула, и он почувствовал, что она дрожит мелкой частой дрожью. Костя притянул ее к себе, обнял за плечи, погладил. Впервые в жизни он ощущал себя сильнее матери, но не было ни радости, ни гордости, только страх.
Постепенно мать успокоилась, начала приводить себя в порядок: глубоко, прерывисто вздохнула, достала платок, вытерла лицо, пригладила волосы. Оторвалась от него, сказала:
– Извини.
– За что?
– За слабость. Слабыми нам с тобой, Тин-Тин, больше быть нельзя.
Оттого, что мать назвала его забытым детским прозвищем, у Кости тоже запершило в горле, но он сдержался, спросил:
– Что теперь будет?
– Теперь мы будем бороться, – сказала мать. – За отца. И за себя.
– Как?
– Начнем хлопотать. Постараемся поддержать отца во время следствия. Ты постараешься закончить девятый класс. Я постараюсь найти постоянную работу. Дел много, и распускаться нам не стоит.
– Ты думаешь, он не виноват? – спросил Костя, не глядя на нее.
– Да, – ответила она просто. – Я думаю, что он ни в чем не виноват. Я в этом уверена.
Она погладила Костю по руке, поцеловала в лоб и велела: