– Потому что, если бы ей совсем удалось, ты бы не здесь сейчас сидел, а в отделении милиции на меня донос строчил. Анонимный.
– Вы думаете, все советские люди доносчики? – с обидой спросил Костя.
– Не все. Но многие, слишком многие.
– С чего вы взяли?
– На твоего отца донесли. На его друга донесли. И даже известно, кто донес, твоя мать знала, и он продолжает работать, этот человек. Спроси Прасковью Петровну, в каждой пятой квартире в доме жильца арестовали, и почти на всех донесли, она же понятой ходит, много чего слышит, она знает. А ведь на Руси всегда презирали донос, всегда было последнее дело – доносить. Доносчику первый кнут, так всегда было.
Он замолчал, посмотрел на часы. Костя тоже глянул – восемь. Надо решать, времени все меньше, и надо решать.
– Я в канцелярию сегодня ходил, – сказал Костя. – В НКВД. Паспорт получил и пошел.
– И что? – быстро спросил Завалишин.
– Мать под следствием, передачи и свидания запрещены. У отца следствие закончено, ждать сообщения. А какого сообщения, не сказали, и я спросить не успел.
– Сообщение о наказании. Скорее всего, пришлют по почте, хорошо, что ты вспомнил, Прасковью Петровну надо предупредить. А теперь, Константин, пора решать.
– Я должен подумать, – сказал Костя.
– У тебя есть еще два часа.
Костя встал, Завалишин протянул руку, Костя пожал. Рука была сильная, жесткая, настоящая.
Выйдя из дворницкой, он отправился на вокзал. Так или иначе, саквояж надо было забрать.
Он хотел обдумать услышанное, уложить в голове, решить, но вместо этого всю дорогу думал об Асе, вспоминал минувшую ночь, каждый ее жест, стон, шепот, прикосновение, вспоминал, чтобы запомнить навсегда. Забрав саквояж, он постоял посреди вокзала, не умея решить и не желая решать, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете. Потом пошел к кассам, встал в недлинную очередь, спросил у пожилой усталой кассирши:
– На Киев есть билеты на сегодня?
– Шестьдесят восемь рублей сорок копеек, – сказала кассирша.
Костя достал из-за пазухи конверт, но деньги вынимать не стал, медлил, думал.
– Задерживаете, молодой человек, – недовольно сказал сухопарый старик у него за спиной.
Костя вышел из очереди, прогулялся по залу, полюбовался модернистскими, похожими на гигантские грибы, колоннами, вспомнил, как мать сказала с гордостью: «И в Европе такой вокзал нечасто встретишь».
Потом глянул на часы, подхватил саквояж и побежал домой. Надо было не забыть оставить ключи.
После обеда начался сильный дождь, и Константин Сергеевич решил сходить в музей. Выставка шла уже месяц, но он не был даже на открытии, не любил официальных мероприятий. Сегодня домой идти по дождю не хотелось, а музей был близко. На музейном фасаде висела афиша выставки, ярко-красные цифры «1960», вписанные в большую букву «В», и Константин Сергеевич поморщился: афиша ему не нравилась. Оставив плащ в гардеробе, он прошел прямо в зал, где висели его работы, кивнул знакомой смотрительнице, приложил палец к губам, чтобы не поднимала шума. Народу в зале было немного – пожилая пара и женщина с мальчиком лет двенадцати. Женщина рассматривала портрет, мальчик, зевая, глядел в окно, потом повернулся к матери, объявил ломающимся неровным баском:
– Если бы я знал, что ты тут на час застрянешь, я бы тебе ни за что не сказал.
– Во-первых, не на час, а на десять минут, – возразила женщина, не поворачиваясь, и Константин Сергеевич вздрогнул. – А во-вторых, напрасно ты думаешь, что я сама не заметила.
– Ну так пошли уже, – попросил мальчик, – у нас до поезда всего три часа, папа наверняка уже на вокзале.
– Идем, – сказала женщина, – уже идем. – Она повернулась к смотрительнице, спросила: – Скажите, пожалуйста, можно ли купить каталог этой выставки?
– В вестибюле у кассы, – ответила смотрительница и улыбнулась Константину Сергеевичу, мол, видите, как вами интересуются.
Посетительница обернулась и охнула.
Пару минут они молча смотрели друг на друга. Потом Константин медленно развязал шейный платок, прикрывавший шрам, и засунул его в карман. Женщина глядела на него, не отрываясь. Мальчик со скучающим видом смотрел в окно. Константин сунул руку под рубашку, потянул за цепочку, вытащил наружу самодельный талисман: крошечную кожаную книжечку с серебряной застежкой. Женщина прижала ладонь к губам.
– Ты как хочешь, а я пошел, – объявил мальчик, шагая к выходу из зала.
– Подожди, Костя, – сказала женщина, не оборачиваясь.
Мальчик бросил на ходу:
– Внизу подожду.
Смотрительница глядела на них во все глаза, потом встала и вышла из зала. Теперь они были вдвоем.
– Я думала, ты погиб, – сказала она. Слезы катились по ее лицу частыми крупными каплями. – В сорок четвертом. Я видела письмо.
Константин молчал. После ранения говорить громко было трудно, а шептать было глупо, она бы не услышала все равно. Если бы не сигнализация, он бы снял портрет и отдал ей. Но сработает сигнализация, сбегутся люди, начнут кричать, суетиться.
– Я живу в Москве, – сказала она. – Мой поезд отходит через три часа.
Константин кивнул.
– Я девять лет тебя ждала, – закусив губу, сквозь слезы выговорила она.