Он вышел на улицу, спустился к реке. Ну вот и все. Теперь совсем ничего не держало его в этом прекрасном холодном недобром любимом городе. Непонятно только, что значит ждать сообщения. Кто сообщит, как и кому. Он решил спросить у тети Паши, отправился на Витебский вокзал, сдал саквояж, попил чаю с баранками в вокзальном буфете и пошел домой. Нужно было прийти не слишком поздно, чтобы застать Александра Николаевича, и не слишком рано, чтобы не столкнуться с Долгих. Можно было добежать до Асиного дома и попытаться еще раз ее увидеть. При мысли об Асе что-то больно натягивалось у него внутри, словно он целиком был насажен на шнурок и кто-то невидимый этот шнурок дергал. Он напомнил себе без особой уверенности, что так для нее лучше. К шести часам он доплелся до дома, постучал в дворницкую. Тетя Паша открыла быстро, словно ждала, покачала осуждающе головой, но впустила. Он вошел в крохотную комнатку, осмотрелся.
Александр Николаевич появился из-за занавески, наклонил голову, здороваясь. Тетя Паша вздохнула коротко и ушла.
– Я прочитал письмо, – сказал Костя. – Вы мой дядя, хорошо. Но мы все равно враги. Я верю в революцию, а вы верите в царя. Я за равенство, а вы за угнетение. Я за социализм, а вы за капитализм. Мы не сможем жить вместе. Зачем вам это нужно?
– Мне это нужно, потому что мы семья, – медленно произнес Завалишин. – Потому что моя сестра, мой самый любимый человек на свете, меня об этом просила. Заметь, у нас уже есть что-то общее – мы оба любим твою маму. И потом, почему ты решил, что я за царя и за угнетение? Это долгий разговор, очень-очень долгий и очень непростой. Если ты поедешь со мной, мы будем вести его много раз. Но сегодня у нас не так много времени.
– Все равно, – упрямо сказал Костя. – Мне надо понять.
– Ну хорошо, – согласился Александр Николаевич. – Честно говоря, я знал, что разговор такой будет, я к нему готовился. Мне придется начать издалека, постарайся выслушать до конца. Понимаешь, люди всегда живут вместе, человечество так устроено – невозможно выжить поодиночке. А когда огромное количество людей живет вместе, нужен распорядок, нужны правила, нужно определить, кто чем занят и что получает взамен. Иначе будет хаос. Даже у зверей есть такой порядок, понаблюдай в зоопарке, как кормят обезьян, например. Вожак всегда ест и пьет первым, потом его любимая жена, и только потом все остальные. То же и у людей. Те, кто сильней, захватывают припасы, не все – так почти все. А тот, кто может распределять припасы, – у того и власть. Так было, так есть, так всегда будет. Прежний порядок, царский, он стоял веками, и люди к нему приноровились, поняли свое место, и многих он устраивал. Но чем дольше стоит один и тот же порядок, тем крепче он закостеневает, тем труднее в нем пробираться снизу наверх, к кормушке, и тем сильнее растет недовольство тех, кто хочет к ней прорваться. Понимаешь? И тогда случаются революции. Революция сменяет порядок, устанавливает новый, и те, кто в этом новом порядке оказался на пару ступеней выше, поддерживают его. А кто оказался ниже, как правило, не поддерживают.
– А вы бы хотели остаться у кормушки.
– Дело не в моих личных желаниях. Революция имеет смысл тогда, когда в результате ее больше людей получают доступ к кормушке. Когда большему числу людей становится лучше жить после революции, чем до нее.
– Так и вышло, – уверенно сказал Костя.
Завалишин усмехнулся, поинтересовался:
– Почему ты так в этом уверен? У нас полстраны, не меньше, живет в деревне, ты когда-нибудь был в деревне? Ты видел, как они там живут? Ты слышал, какой голод там случился всего пять лет назад? А прошлой зимой? Ты знаешь, что люди ели кошек? Дохлых лошадей ели?
– Это просто неурожай, – пробормотал Костя.
– Неурожаи случались и раньше. Но кошек не ели.
– Это неправда.
– Почему неправда? Потому что тебе трудно в это поверить? А ведь я там был, Константин, я там был прошлой зимой, в Поволжье, я видел, как люди часами стояли в очереди за хлебом, как занимали очередь с ночи и все равно уходили с пустыми руками. Как люди падали в голодные обмороки, я тоже видел.
– Это все временные трудности. Зато мы заводы построили и электростанции. Самые большие в мире. И скоро все будет хорошо.
– И там я тоже был, – снова усмехнулся Завалишин. – Помогал социалистическому строительству. На Соловках. Ты знаешь, что такое Соловки? Это лагерь, где нас, бывших, перековывают. Перевоспитывают на советский лад. Путем тяжелого физического труда на благо родины.
– Ну и что такого? – сердито спросил Костя.