— Ну, наконец-то вернулся, — такими словами встретил Яна Штефан Каган, когда тот спустя два месяца появился на работе, побледневший и худой больше прежнего. Тем не менее Ян чувствовал себя окрепшим, более уверенным в себе, отчетливее сознавал, как поступать. Оставаясь наедине со своими мыслями в пустой белой палате, он убедил себя, что не одинок в своем упрямстве, конечно же, у него есть единомышленники, и всем им важно чувствовать рядом локоть, поддержку, участие. Это важно не только ему, в этом счастье их всех!..
— Вернулся, — кивнул Ян. — Думал, вовеки не вырвусь из этой больницы. Все же отпустили. После долгих просьб, под расписку, но отпустили-таки.
— Ну и прекрасно, — с облегчением сказал Каган. — Теперь я смогу уйти.
— Уйти?
— Мое заявление об уходе на пенсию приняли, — объяснил шеф, и глаза его странно блеснули.
— Ты подал его добровольно?
— Дочь у меня взрослая, — продолжал Каган. — Проживу на пенсию. Время от времени буду где-нибудь работать. Не ради денег, просто чтоб не скучать дома.
— Что же ты собираешься делать? Пойти в ночные сторожа?
— Слушай, дорогой мой, — Каган встал, — я должен передать дела. Ты займешь мое место. Решение уже есть. Вот ключи.
Он положил на стол связку ключей с цветными бляшками.
— Погоди, я ничего не понимаю, — остановил его Ян. — Меня долго не было, но ведь никогда и речи не шло о том, что отдел перейдет ко мне.
— Ревизию у Арендарчика я закончил за тебя, — объяснил Каган. — Ты проделал огромную работу. Не уступил и все выполнил профессионально. А отдел контроля и ревизий, естественно, должен возглавить человек, который не боится правды.
— Ты ведь тоже ее не боялся.
— Не боялся. Правды и не надо никогда бояться. Или надо? — Он засмеялся. Пожалуй, Ян впервые видел его смеющимся. Каган встал. — Я веду себя невежливо. Сижу за твоим столом.
— Постой, я же еще не принял дела. Это раз, а потом — все зависит не только от тебя.
— Разрешишь мне позавтракать здесь? Я диабетик, ты знаешь, приходится есть регулярно. Не обидишься?
— Ешь на здоровье.
Каган достал из портфеля салфетку, постелил ее, из полиэтиленового пакета вытряхнул хлеб с ветчиной.
— Я ем немного, зато часто.
— Приятного аппетита.
— Доложись генеральному. Он тебя ждет.
— Ладно, — кивнул Ян и сообразил, что действительно неудобно пялиться на старика, как он торопливо жует, лучше уйти. — Не стану тянуть с визитом. Пойду к нему.
Он вышел в коридор. Давненько не был он в Управлении. Э, да тут сделали ремонт — покрасили стены, постелили новые ковры. Резко пахло краской, плотный коричневый ковер, не успев обмяться, скрипел под его шагами, как свежевыпавший снег.
— Привет, болящий. — Секретарша протянула ему руку. — Вы не представляете, как мы переживали, узнав о вашей болезни.
— Ничего серьезного, — небрежно проронил Ян.
— Но кофе я не решусь предложить вам.
— Да, лучше не стоит. Мне надо к генеральному. Каган послал.
— Каган вас послал? — засмеялась секретарша. — А с какой стати Каган вами распоряжается?
— Да ну вас. — Ян посмотрел на ее загорелое лицо. — В отпуске были?
— Одни в больнице, другие в отпуске, разница небольшая — те и другие отлеживают бока.
— Генеральный занят?
— У него посетитель. — Она помолчала и добавила: — Но давно уже, так что подождите.
Он присел на стул у ее стола и взял газету.
— Верите ли, ни разу не читал газет за все это время!
— Как и я, — улыбнулась секретарша. — Предпочитаю загорать, а не читать.
— У нас что-нибудь происходило? Интересное?
— Как видите, прошел ремонт.
— Что еще выдающегося?
— Мир по-прежнему вертится вокруг своей оси, разве это не замечательно? — оживленно сказала она. — А вот вы везунчик!
— Это в каком смысле?
— Вы даже не представляете, как вас пробивали!
— Куда?
— Ну, на заведующего.
— Кто пробивал?
— Все придумал Штефан Каган и настроил парткомитет. А потом и наверху согласились. Генеральный сперва брыкался, но понял ситуацию, смирился.
— С чем смирился?
— Что вы тянете не с ним.
— Вы все время говорите загадками.
— Точно. Я получила солнечный удар и заговариваюсь. Все. Я ничего вам не говорила, вы ничего не слышали. Вам тоже не мешало бы поехать погреться на солнышке.
«Солнце, конечно, замечательная штука, — подумал он. — Когда тащишься по неровной матушке-земле, приятно бывает подняться повыше, на гору, — да, скажешь себе, теперь ты на несколько шагов ближе к солнцу, а оно все видит, освещает на земле каждый уголок, оно мудрое и всесильное, перед ним ничто не укроется».
— …я знаю, вашему отцу пришлось расстаться с армией, — с ходу выложил Гараба, навестив его в больнице. — Я все про вас знаю.
Он уселся на постель, смяв свеженатянутый пододеяльник.
— Что вы можете обо мне знать?
Гараба засмеялся:
— Людям вроде вас не следовало бы идти в ревизоры. Но я говорю вам это не в упрек. — Он встал и подошел к окну. — В области я уже застолбился. Земана сняли, но и Земан про вас знает все. От людей не утаишься.
— Чего, собственно, вам от меня надо?
— А ничего. — Гараба показал золотые зубы. — Выздоравливайте и беритесь за ум. Возьмитесь за ум. Мне вы помогли. И не хотелось бы, чтобы вам это когда-нибудь припомнили. Вот и все.
